Когда умерла молодая царица, весь дворец погрузился в траур, а её тело в золотых украшениях оставили в храме до рассвета под охраной лучших воинов царства… но утром жрецы открыли двери храма, и внутри их ждал настоящий ужас 😨
Со смертью молодой царицы дворец окутал тяжёлый траур. В длинных коридорах, где ещё вчера звучали музыка и смех, теперь стояла гнетущая тишина, а вдоль стен горели факелы.
Слуги закрывали ставни в западных покоях, а по коридорам разносили чаши с благовониями.
Придворные опустили головы, когда по лестнице пронесли чаши с маслом.
По древнему обычаю тело царицы полагалось оставить на одну ночь в священном храме, чтобы боги решили её судьбу. До рассвета никто не смел тревожить покой умершей.
Жрецы напоминали, что так было всегда, и никто из старых придворных не спорил.
Царицу облачили в красные одежды с золотом и жемчугом. На голову ей возложили тяжёлую корону, на шею надели древнее ожерелье династии. Лицо её было спокойным, будто она просто уснула.
Красный плащ был расшит золотыми нитями, и ткань тяжело ложилась на плечи.
Поздно вечером тело внесли в главный храм дворца. Это был огромный каменный зал с высокими колоннами, статуями богов и длинным пространством, уходившим в темноту.
Факелы в главном зале горели ровно, и дым поднимался к высокому куполу.
Тени колонн ложились на пол длинными полосами.
Тело положили на низкий траурный одр, покрытый золотым рельефом с виноградными лозами. Вдоль стен расставили лучших воинов царства.
Слуги сняли с одра тяжёлую вазу, чтобы освободить место для царицы.
Одр был холодным, и слуги подложили под него тонкие покрывала.
Покрывала потом сложили в углу, как было принято.
Рослые мужчины в золотых доспехах замерли у колонн с копьями. Каждого из них лично выбирали охранять правителей дворца.
Копья были старой работы, с серебряными наконечниками.
Доспехи были начищены так, что в них отражались огни факелов.
Первый воин, стоявший в центре передней шеренги, крикнул глухо и торжественно: — Покой царице!
Голос его отдавался под сводами, и эхо долго не затихало.
Прежде чем закрыть двери, главный жрец оглядел воинов и произнёс: — Что бы вы ни услышали этой ночью, двери открывать нельзя.
Жрец говорил это медленно, будто повторял заученную клятву.
Главный жрец говорил медленно и не смотрел на воинов в упор.
Тяжёлые створки сомкнулись, и храм погрузился в темноту и тишину. Факелы на стенах качались, и свет дрожал на колоннах.
Снаружи слышно было, как ветер гудит в каменных столбах у входа.
Позже слуги клялись, что посреди ночи слышали внутри странные звуки. Но войти так никто и не решился.
Утром многие из них вспомнили, что скрипели половицы в соседних коридорах.
Они рассказывали, что звук был похож на шорох ткани.
Воины по приказу разошлись к колоннам. Первый воин, тот, что крикнул, опустил копьё и отвернулся от двери.
Остальные стражники последовали его примеру, и в зале стало тихо.
Они стояли спиной к трону, лицом к каменной стене, и не смели переступать с ноги на ногу.
Один из них потом сказал, что слышал дыхание, но не смел обернуться.
Когда настало утро, у храма собрались жрецы, слуги, дворцовая стража и сам правитель. Главный жрец велел открыть двери для последнего обряда прощания.
Небо над храмом было серым, и первые птицы уже кричали на крыше.
Правитель стоял в первом ряду и сжимал рукоять меча.
Створки начали медленно расходиться. Между двумя колоннами показалась полоса холодного синего света, и все подались вперёд.
Петли скрипнули так громко, что стражники на лестнице вздрогнули.
Мужчины у дверей отошли в сторону, держа факелы опущенными. Никто не говорил ни слова.
Двое стражников отступили назад и уронили факелы на плиты.
Внутри, на траурном одре, сидела царица. Она была жива: глаза открыты, пальцы сжимают край ожерелья, дыхание хриплое, но ровное.
Губы её были сухими, но она пыталась улыбнуться.
Волосы её были растрёпаны, и одна прядь прилипла к щеке.
Она смотрела в потолок, будто вспоминала что-то очень давнее.
Крики ужаса взметнулись под сводами храма. Жрецы отшатнулись, и один из слуг упал на колени.
Кто-то из служанок закричал на весь коридор, и крик этот разнёсся по дворцу.
Звон упавших подносов разнёсся по лестнице и затих.
Первый воин, которого вызвали для объяснения, смотрел в пол. Он сказал, что ещё ночью заметил, как поднималась её грудь, но главный жрец велел ему не смотреть.
В его руках до сих пор дрожало копьё, которое он успел опустить.
Он так и не поднял глаз, пока говорил, и голос его дрожал.
Он был самым молодым среди гвардии и впервые стоял в ночном дозоре у храма.
Позже выяснилось, что жрец дал царице отвар из тёмных трав, чтобы она уснула без дыхания, пока двор не решит, что ей пора уйти. Так её хотели уберечь от брачного приказа, который отец готовил для неё.
Лекарь дворца потом подтвердил, что отвар подмешивали несколько дней.
Жрец пытался уверить, что делал это ради царицы, но никто не стал его слушать.
Жреца сняли с обряда и заперли в его собственной келье. Правитель распорядился, чтобы храм больше не открывали до заката.
Его вывели через боковой ход, и никто не попрощался с ним.
Новый жрец открыл храм на закате, и на каменных плитах до сих пор видны следы от факелов.
Царица пришла в себя через несколько дней. Она не стала возвращаться в свою комнату, а попросила, чтобы у входа в храм поставили того самого воина, который всю ночь стоял отвернувшись.
Её голос был слабым, но узнать его можно было сразу.
Она попросила принести ей воды и первой назвала имя того воина, который не смотрел в её сторону.
Она сама попросила, чтобы в храме зажгли только один светильник.
Через неделю при дворе начали говорить только о том, как всё это было.

