Дарственную на дачу — Настьке? Миллион триста! Я родная дочь!
Тётя Наташа перегнулась через стол так резко, что чуть не снесла бутылку с вишнёвой наливкой. Я успела поймать её за горлышко. Палец тёти бил в бежевую папку на скатерти: раз, другой, третий. Рядом с папкой дрожала миска с картофельным пюре. На Наташе была тёмно-сливовая блузка и золотые серёжки-капли, и они качались у неё у щёк, пока она кричала.
Стол мы накрыли на прощание. Котлеты, пюре, маринованные помидоры, моя банка яблочного варенья с дачи. А вокруг стола уже стояла другая жизнь: у стены картонные коробки, на каждой синим маркером написано, что внутри, буфет с распахнутыми дверцами и пустыми полками, у дедова стула коричневый чемодан, с которым он ездил по санаториям ещё при Брежневе. В воскресенье я должна была увезти его в Петербург, к себе. Навсегда.
Я сидела рядом с дедом и держала его за рукав кардигана. Серый кардиган поверх клетчатой рубашки, белые усы, волосы зачёсаны назад мокрой расчёской. Дед Николай, семьдесят девять лет, и в этот вечер он не сказал ни слова. На коленях у него лежало старое кольцо с ключами от дачи, с деревянной биркой, и он смотрел только на него.
Мне тридцать шесть. Мама, Оля, умерла в две тысячи девятом, когда мне было девятнадцать, и после этого я жила у бабушки Тамары Ивановны и деда. Они вырастили меня во второй раз. Дача у нас под Новгородом, двенадцать соток, бревенчатый дом, шесть яблонь, сарай, до озера по тропинке. Каждое лето моего детства прошло там, и каждое лето бабушка варила то самое варенье, которое сейчас стояло передо мной в банке. Одну яблоню, самую кривую, мы с дедом звали «Олиной»: мама посадила её, когда мне было десять. Яблоки на ней росли мелкие и кислые, их никто не ел, а бабушка всё равно ставила их на варенье.
Бабушка умерла полтора года назад. Завещание она оставила на деда: квартира, дача, всё ему. Тётя Наташа на кладбище стояла с блокнотом и командовала, кому нести венки. Она вообще всегда с блокнотом. Ей пятьдесят четыре, она младшая дочь, двадцать лет жила в двух остановках от родителей, возила их по поликлиникам, стояла в очередях за талонами, ругалась с врачами. Это правда, и я ей это не раз говорила. Я-то живу в Петербурге и приезжаю раз в два месяца. На ней были лекарства и дедов давление, на мне только праздники.
В сентябре дед лёг в кардиологию. Оттуда позвонил мне: «Настя, одному нельзя. Заберёшь?» Я бы забрала в тот же день. Квартиру он написал на Наташу, она об этом знала, он при ней говорил, что стены её. А на дачу вызвал нотариуса и оформил дарственную на меня. Я его об этом не просила. Я узнала, когда нотариус сама позвонила и уточнила паспортные данные. Я спросила: «Дед, а Наташа?» Он сказал: «Решено», и больше мы к этому не возвращались.
Но Наташа узнала. В октябре, пока дед лежал в больнице, она привезла на дачу знакомого оценщика. Сосед, дядя Гена, потом позвонил мне: «Твоя тётка ходила по участку с каким-то мужиком, он на дом смотрел, на сосны, замерял всё рулеткой». Миллион триста была его цифра. Сегодня она пришла «помочь с коробками» и увидела папку впервые. Папка лежала на скатерти, и дед ничего не прятал. Я думаю, он хотел, чтобы все видели.
— Ты его обработала! — Наташа повернулась ко мне. — Ты его в Питер увозишь, чтобы он там подписал что угодно! Пять раз за год приехала, пять, я считала!
— Тётя Наташа, — сказала я.
— Не «тётя Наташа»! Я его с поликлиники на горбу таскала, пока ты по театрам ходила!
Я положила ладонь на дедов рукав и сказала спокойно, потому что иначе вышел бы только крик:
— Дедушка сам решил. Я его ни о чём не просила.
— Не просила она! — Наташа ударила ладонью по скатерти, и банка с вареньем подпрыгнула. — Тебе тридцать шесть лет, а ты уже знаешь, как это делается! Мама с папой на этой даче горбатились всю жизнь! Мама там каждый год руки в земле по локоть! Я родная дочь, мне она должна достаться, мне, а не…
Она не договорила. Дед отодвинул тарелку. Тарелка скрипнула по скатерти, и от этого звука Наташа замолчала сама. Он взял кольцо с ключами с колен. Деревянная бирка стукнула о его ладонь. Дед положил ключи на бежевую папку, медленно, так, как кладут на стол что-то, чего больше не хотят носить с собой, и впервые за весь вечер поднял глаза на младшую дочь.
— Наташа, дачу её мать покупала. Мы только записали на себя.
Он сказал это негромко. Но в комнате стало так тихо, что я услышала, как за стенкой гудит холодильник. Наташа сначала даже улыбнулась, как улыбаются, когда не расслышали шутку.
— Чья мать?
— Олина. Оля купила дачу. В девяносто девятом, на свои деньги.
Я смотрела на деда и не дышала. Я услышала это в ту же секунду, что и Наташа. Он не говорил мне ни слова, ни в больнице, ни по телефону, ни в машине, когда мы везли коробки. Мамино имя лежало на столе рядом с котлетами, и я не знала, что с ним делать.
— Какие деньги? — Наташа выпрямилась. — Оля в Сургуте борщи варила. Откуда у неё…
— Четыре года по вахтам, — сказал дед. — Повара в нефтяной столовой хорошо платили, а тратить ей там было некуда. После дефолта цены упали. Весной девяносто девятого она приехала, поставила на этот самый стол конверт и сказала: «Пап, мам, смотрите, что нашла. Дом под Новгородом, брёвна ещё крепкие. Шестьдесят пять тысяч, берём».
— И что?
— И мы взяли. Только писать на неё было нельзя. Она тогда разводилась с Настиным отцом, а он бы через суд отхватил половину всего, что на Оле числилось. Оформили на мать. На Тамару. Так и осталось.
Наташа посмотрела на папку, потом на ключи, лежащие на ней. Ключи были тёмные от рук, на деревянной бирке выжжена цифра «12», номер участка.
— Двадцать семь лет, — сказала она. — Вы двадцать семь лет мне говорили «наша дача». Мама на той даче при мне…
— Мама сама так говорила, — сказал дед. — Чтобы ты не обиделась. У вас с Игорем тогда была съёмная комната, у тебя только сын родился. Оля купила дом, а ты угол снимаешь. Мы побоялись, что вы с ней поссоритесь. Решили: скажем потом, когда у тебя будет своё.
— А потом?
— А потом Оля умерла. И «потом» уже не наступило. Мы с матерью пятнадцать лет собирались, всё не могли. Сегодня говорю.
Он встал. Первый раз за вечер сам, без моей руки. Пошёл к буфету, к открытым дверцам, к нижнему ящику, который оставил напоследок, и достал серую школьную тетрадь в клетку, перетянутую красной резинкой. Вернулся, раскрыл на середине и подвинул Наташе.
Это был бабушкин почерк. Я узнала его сразу: «пятёрка» с длинным хвостом, «о» не закрытое сверху. Столбиком, в одну строку на запись. «Оля, с вахты — 31 000». «Оля — 20 000». «Оля — 14 000». Внизу жирно подчёркнуто: «Итого 65. На дачу». И дата, апрель девяносто девятого.
Двадцать семь раз за тетрадь встречалось мамино имя. Я считала про себя, пока Наташа читала. Читала она долго. Серёжки у неё перестали качаться и висели прямо.
— Это мамина рука, — сказала она наконец. — Мамина восьмёрка.
— Её, — сказал дед.
— Почему мне ни разу?
— Я же сказал. Боялись.
— Я ходила по этому участку, как по маминому, — сказала Наташа, и голос у неё сел. — А ходила по Олиному. И привела туда мужика с рулеткой. Папа, я привела на дачу человека с рулеткой и спрашивала, сколько стоят Олины брёвна.
Никто ей не ответил. Дед сел обратно и взял ключи в ладонь.
— Квартира твоя, — сказал он. — Как решили. Тут у нас с тобой разговора нет. Но дача не твоя и не моя. Оля её тебе не отдавала. Она хотела, чтобы её девочке осталось что-то с земли. Я просто довожу до конца.
Наташа закрыла тетрадь. Подержала её на коленях, потом положила обратно на скатерть, рядом с папкой, и встала. Взяла плащ с вешалки, надела его криво, с одной стороны воротник вывернулся.
— Чай же будет, — сказала я.
— Не надо.
Она уходила и не смотрела ни на меня, ни на отца. У двери остановилась, не оборачиваясь:
— Двадцать лет я тут вам таблетки носила. Хоть бы раз кто сказал.
— Мы и себе не говорили, — ответил дед. — Привыкли.
Хлопнула дверь. По лестнице простучали её каблуки, потом внизу открылась и закрылась тяжёлая подъездная дверь. Остались мы вдвоём, и остывшие котлеты, и бутылка наливки, которую я всё это время держала за горлышко, потому что забыла отпустить.
Дед сидел с ключами в кулаке.
— Надо было раньше, — сказал он. — Тамара говорила: когда Настя вырастет. Ты выросла, а Тамары не стало. Я тянул. Прости, что узнала так.
— Дед, я бы не обиделась.
— Ты не обиделась бы. Это я боялся, что ты начнёшь искать маму в каждой доске.
Я не сразу поняла, что он прав. Всю ту ночь я лежала в бывшей маминой комнате, где теперь стояли коробки, и искала её в других местах: в голосе, в хрупком почерке на открытках, в цвете, который она любила. Про дом я не думала ни разу. Он стоял в голове как дедов, как бабушкин, и вдруг стал маминым. Я заплакала только под утро.
В воскресенье мы с дедом сначала поехали на дачу. Поезд был вечером, а дом он хотел запереть сам. Снега ещё не было, земля стояла твёрдая и рыжая. Он открыл замок, вошёл, постоял в большой комнате, не снимая шапки. Потом пошёл в сарай.
На гвозде за дверью, под паутиной, висела оранжевая куртка с серыми светоотражающими полосами на рукавах. Такие выдавали на вахтах. Я всегда думала, что это дедова рабочая. Он надевал её, когда пилил дрова. Но на изнанке воротника чёрным маркером, уже выцветшим до коричневого, было выведено: «Оля. Сургут».
— Тоже забыл тебе показать, — сказал дед. — Вешал сам. Она в ней в последний раз приезжала.
— Оставим здесь, — сказала я.
— Оставим.
Мы ушли не оглядываясь. Ключи он отдал мне прямо на крыльце, из рук в руки, без бумаги.
В Петербурге дед прожил у меня первые две недели молча. Сидел у окна с чашкой, смотрел на двор, ел всё, что давали. Потом начал вставать в семь, чинить мне дверцу шкафа, которая висела на одной петле два года, и спрашивать, где тут можно купить нормальный хлеб. Звонила Наташа или нет, он не спрашивал. Но каждый вечер в одно и то же время смотрел на мой телефон, лежавший на подоконнике.
Тетрадь она унесла с собой. Дед обнаружил это в понедельник, когда стал искать её в стопке бумаг, и ничего не сказал. Только кивнул, как будто так и надо.
В январе пришла СМС. «Как отец? Давление?» Я ответила: «Сто тридцать на восемьдесят. Ест хорошо». Она написала: «Спасибо». В феврале повторила то же самое, чуть длиннее. В марте прислала фотографию: стол, на нём Олина серая тетрадь, раскрытая на последней странице, и сверху чья-то рука с кольцом положила веточку мимозы. Дед посмотрел фото долго, потом сказал: «Ну вот».
В апреле она позвонила сама.
— Настя, это Наташа. Мне нужно спросить… Можно я приеду на дачу? Не за чем-нибудь. Хочу взять черенки с Олиной яблони. Посадить у себя на балконе, в ящике.
— Тётя Наташа, вам не нужно спрашивать.
— Нужно, — сказала она. — Это не моё.
Мы поехали вдвоём, в субботу, на моей машине. Всю дорогу она молчала и смотрела в окно, а у калитки долго не могла вытащить ключ, который я ей дала. Дядя Гена через забор поздоровался с обеими, не удивившись. Яблоня стояла голая, ещё без листьев, самая кривая из шести. Наташа обошла её, потрогала кору, как трогают лошадь.
Мы срезали три ветки, укутали в мокрую тряпку. Руки у неё были красные от холода. Потом она пошла в сарай, сама, без приглашения, и я шла следом. Куртка висела на гвозде.
Наташа протянула руку и коснулась рукава. Светоотражающая полоса блеснула на солнце.
— Большая какая, — сказала она. — Оля у нас маленькая была, а куртку выдали мужскую. Тонула в ней.
— Может, снимем?
— Пусть висит, — сказала Наташа. — Куда она денется.
Мы закрыли сарай. Я повернула ключ и протянула ей ещё один, запасной, с деревянной биркой, на которой цифра «12» стёрлась уже наполовину. Она взяла его двумя пальцами и положила в карман плаща, ничего не сказав.

