Infornations.com
Истории

Дочь вытряхнула мои пуговицы на клеёнку и потребовала гробовые. Зять сказал при ней, куда я дела четыреста восемьдесят тысяч

9 min read

Дочь вытряхнула мои пуговицы на клеёнку и потребовала гробовые. Зять сказал при ней, куда я дела четыреста восемьдесят тысяч

Гробовые где? Четыреста восемьдесят тысяч! Денису отдала?!

Лена стояла над моим столом в бежевом плаще, даже пуговицы не расстегнула, прямо с улицы. Короткие рыжие волосы, красные пятна на скулах. В руке у неё тряслась тёмно-синяя сберкнижка, раскрытая на последней странице, и она совала её мне под нос, будто я без очков не вижу, что там написано. Я видела. Там стояли нули.

Кухня у меня шесть метров. Клеёнка в цветочек, вытертая на углах, чайник под вязаной грелкой, банка огурцов, на тарелке пряники. Маятник на стене стучит так, что слышно в соседней комнате. Конец ноября, в окне с четырёх часов темно, по краям стекла наледь. Лампа низкая, жёлтая, и тень от Лениной руки качалась по всей стене.

Круглая жестяная коробка из-под печенья сорок лет стоит у меня в буфете. В ней пуговицы, катушки, иголки. Сберкнижку я всегда клала на самое дно, под пуговицы. Лена про эту коробку знала с детства, её за неё по рукам шлёпали: не лезь. Теперь она вытряхнула всё прямо на клеёнку. Пуговицы разбежались до сахарницы, одна упала на пол и долго катилась под батарею. Пустая коробка с открытой крышкой стояла между нами.

Виктор, зять, замер у двери в тёмно-синем свитере и крутил в пальцах ключи от машины. Он занёс пакет с курицей, разулся и с тех пор не сказал ни слова. Последние месяцы он вообще мало говорит: крутит ключи и смотрит то в пол, то в окно. Лена зовёт это «характер». Я-то знаю, что это не характер.

Мне семьдесят три года. С девяносто четвёртого я откладывала на свои похороны. Сначала работала на комбинате в ОТК, потом девять лет сидела в гардеробе поликлиники, и с каждой получки отрывала тысячу, потом две, с премии сколько получится. Эти деньги в семье называли «мамины гробовые». Мужа Ивана мы хоронили в две тысячи одиннадцатом в долг: венки Денис оплатил с карты, поминки закрывали два месяца. Я тогда сама себе сказала: меня в долг хоронить не будут. К этому ноябрю с процентами набежало четыреста восемьдесят тысяч. Гроб, памятник, стол на сорок человек и место рядом с Иваном.

Лена старшая, ей сорок семь, она главный бухгалтер в строительной фирме. У неё в жизни всё сходится по строчкам. Приезжает по четвергам, проверяет сроки в холодильнике, пересчитывает мои таблетки, сверяет квитанции за свет. Я не обижалась: кто-то в семье должен считать. Но в последние годы считать она стала не квитанции.

— Мам, а на кого книжка оформлена? А если с тобой что, как мы её достанем? Там же Денис сразу полезет.

Денис младший, ему сорок четыре, он живёт в Вологде, возит грузы по области и звонит по воскресеньям. Три года назад от него ушла жена, и я дала ему сорок тысяч на зубы и первый месяц за комнату. Лена эти сорок тысяч помнит лучше, чем мой день рождения. Раз в полгода достаёт их из кармана.

— Денису ты давала. А мне когда?

— А ты, Лена, ни разу не просила, — отвечала я.

На этом разговор кончался.

В прошлый вторник Лена позвонила и сказала, что в четверг заедет «навести порядок с твоими бумагами». Её дочери Полине, моей внучке, в мае свадьба, ресторан оплачен только наполовину. А мой вклад, по Лениному счёту, лежал мёртвым грузом.

— Переложим на меня, мам, так надёжнее. Полине я возьму сто пятьдесят, остальное останется на твои похороны. Ты не волнуйся, я тебя как положено.

Как положено. Она уже решила, что мне положено.

Сегодня она вошла без звонка, своим ключом. Поставила сумку, подошла к буфету и достала коробку. Я не встала. Я знала, что она там найдёт, и просто налила себе чаю. Налила в шесть, он давно остыл, но я держала чашку обеими руками: если отпустить, пальцы затрясутся, а Лена это заметит.

— Здесь нули! Последняя запись — март! Мама, тридцать лет, ты меня слышишь? Куда? Денису? Он тебе в феврале звонил, я видела по телефону!

Я подождала. В кухне стало слышно только маятник.

— Не Денису. Сняла в марте — на твою семью.

Лена открыла рот и закрыла. Потом сказала совсем другим голосом, тихим и злым:

— Какую мою? Мама, что ты несёшь? На какую мою семью?

Она посмотрела на меня, потом на Виктора, потом опять на меня. Книжка у неё в руке пошла вниз, будто стала тяжелее.

Виктор перестал крутить ключи. Положил их на подоконник, и звякнуло так громко, что Лена вздрогнула. Он отошёл от двери на шаг. Смотрел он не на жену, а на меня. Мы с ним в феврале договорились: никому, никогда, а Лене меньше всех. Этот уговор он нарушил на моей кухне, у меня на глазах, и я даже не подняла руку, чтобы его остановить.

Он открыл рот.

— Лен… это она мне клинику оплатила. Я не сам бросил пить.

Он сказал это тихо, глядя не на жену, а куда-то на коробку с пуговицами. Маятник отстучал несколько раз. Лена стояла с раскрытой книжкой и не двигалась, только пальцы у неё побелели на корешке.

— Какую клинику? — спросила она наконец. — Ты в марте был на вахте под Вологдой.

— Я был в клинике под Вологдой. Двадцать восемь дней. Потом два месяца врач приезжал ко мне по субботам, ты думала, я по субботам к Павлу на гараж езжу.

— Ты мне звонил каждый вечер.

— С поста у медсестры. Четыре минуты, больше не давали.

Лена повернулась ко мне. Лицо у неё было не злое, а какое-то детское, как в десять лет, когда она разбила мамину вазу и ждала, что я скажу. Я сказала то, что было правдой.

— Он пришёл ко мне в феврале, Лена. Четырнадцатого, днём, ты была на работе. Стоял на лестнице в шапке, и шапку мял в руках. Сказал: «Людмила Сергеевна, я сам не вытяну, а Лена мне уже не верит, и правильно делает».

— Он пил, — сказала Лена, и это был не вопрос.

— Он пил десять лет, — сказал Виктор. — А ты выставила меня в январе. Я ночевал в гараже, потом у Павла на диване. Мне было стыдно идти к кому-нибудь, кроме неё. Она единственная ни разу не сказала мне, что я пропащий.

— Я и не говорила, — сказала я. — Я думала, это болезнь, а болезнь лечат.

Лена опустила книжку на стол. Потом села, не снимая плаща, на край табурета.

— Четыреста восемьдесят тысяч, — сказала она. — Мама. На него? На зятя?

— Четыреста двадцать клинике, по договору. Шестьдесят на лекарства и на врача, который потом приезжал по субботам. Одиннадцатого марта я пошла в отделение на проспекте и сняла всё до копейки. Кассирша спросила, не обманули ли меня по телефону. Я сказала: нет, я сама.

Тут Лена засмеялась. Коротко, нехорошо.

— Ты пошла и отдала мои деньги.

— Мои.

— Твои гробовые. Которые я тебе обещала по-человечески…

— Лена, — сказала я. — Я хотела, чтобы меня похоронили без долгов. Но ещё я не хотела, чтобы ты хоронила мужа раньше меня. Ему пятьдесят, а печень, врач сказал, как у семидесятилетнего.

Она не ответила. Она смотрела на пуговицы.

Виктор подошёл и встал рядом, не касаясь её.

— Я просил её не говорить тебе, — сказал он. — Это моя вина. Я хотел, чтобы ты увидела, что я больше не пью, а не что за меня заплатили. Чтобы это было моё. Только у меня не вышло, оно получилось её.

— Дурак, — сказала Лена. Она не плакала, но голос у неё сел. — Ты же мог просто сказать.

— Ты бы спросила, откуда деньги. Я не хотел врать.

— Я бы спросила, откуда деньги, — повторила Лена. — Конечно.

Она вдруг начала собирать пуговицы. По одной, с клеёнки, как в детстве, когда я заставляла её раскладывать их по цветам и размерам. Белые с белыми, чёрные отдельно, четыре жёлтые от Ивановой рубашки. Складывала молча в коробку, и у неё дрожали руки. Виктор присел и достал из-под батареи ту, что укатилась. Подал ей. Она взяла, не поднимая глаз.

— Денис знает? — спросила она.

— Денис дал мне телефон клиники, — сказала я. — Нашёл через своих водителей. Я спросила, у кого можно лечиться по-настоящему, без шарлатанов. Он спросил только: «Мам, это кому?» Я сказала, что потом расскажу. Он ответил: «Ладно».

— А я его в сорока тысячах три года пилила.

— Пилила, — согласилась я.

Она положила последнюю пуговицу и закрыла крышку. Сказала не мне, а коробке:

— Я приехала у тебя сто пятьдесят взять на Полинину свадьбу.

— Я знаю. Ты по телефону говорила.

— Деньги на свадьбу у нас есть, я бы накопила. — Она остановилась. — Мне просто хотелось увидеть на этой книжке свою подпись.

Я ничего не сказала. Было жалко и её, и себя, и обоих сразу.

Они уехали в девятом часу. Курицу так и не разогрели. Лена всю дорогу до двери молчала, а в коридоре обернулась и сказала:

— Мам, ты давление мерила сегодня?

— Мерила.

— Ну и ладно.

Это было всё. Девять дней она не звонила. Для Лены это рекорд: обычно она набирала меня по два раза в день. Я ходила по квартире и слушала телефон, как слушают дверь. Виктор приехал на четвёртый день, один, привёз пакет мандаринов и починил кран, который капал с сентября. Сидел на кухне, пил чай, ничего не говорил и смотрел на коробку на буфете.

— Она считает, — сказал он на прощание. — Она всегда сначала считает.

На десятый день, в воскресенье, Лена пришла с калькулятором. Сняла плащ, повесила на крючок, села за стол и выложила лист бумаги. Он был расчерчен, как ведомость.

— Смотри, — сказала она. — Четыреста восемьдесят тысяч. Мы с Витей откладываем по пятнадцать в месяц. Это тридцать два месяца. На новую книжку, на твоё имя. Я уже съездила в банк, открыла.

— Лена, мне не нужно.

— Не тебе, а мне. — Она не подняла головы. — Я не хочу ходить и знать, что должна матери за мужа. Мне надо вернуть.

— Тридцать два месяца это почти три года.

— Доживёшь, мам, — сказала она. — Я проверю.

Я засмеялась первый раз за десять дней. Она посмотрела на меня исподлобья и тоже улыбнулась, самым краешком.

Денис позвонил в тот же вечер. Лена, оказывается, набрала его сама. «Ленка, я чего? Я телефон дал, и всё». Она ему в ответ что-то такое сказала, что он минуты три молчал, а потом спросил у меня по громкой связи: «Мам, она чего, заболела?» На следующий день пришёл перевод на тридцать тысяч. В назначении платежа он написал: «На гробовые. Не обижайся». Лена увидела это в моём телефоне, когда помогала с приложением. Ничего не сказала. Только достала свой лист и вписала в него ещё одну строку.

В декабре из Викторовой премии они доплатили за ресторан для Полины. Невеста приезжала ко мне с женихом, оба смущённые, как будто знали, о чём здесь говорили. Привезли торт и коробку чая. Полина обняла меня и шепнула в ухо: «Бабуль, спасибо». Я поняла, что она всё знает. Я не стала спрашивать, кто сказал.

Виктор не пьёт девятый месяц. Я не считаю, считает Лена: на календаре у моего холодильника она каждое первое число обводит красным. Я её об этом не просила. Но календарь не снимаю.

В последний четверг декабря они приехали вдвоём. Лена по привычке подошла к буфету и сняла коробку. Открыла крышку, достала новую книжку, тоже тёмно-синюю, поставила в ней отметку о взносе и положила обратно, на самое дно. Сверху высыпала пуговицы. Последнюю, жёлтую, ту, что укатилась под батарею, Виктор положил сам.

— Мам, поставь чайник, — сказала она. — Мы ненадолго.

Они остались до одиннадцати.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *