Шестьдесят тысяч на ограду! Отец год за ржавой лежит!
Олег хлопнул ладонью по столу так, что в стеклянной вазочке дрогнула кутья и одна изюминка скатилась на скатерть. Под его ладонью лежал сложенный вчетверо листок из школьной тетради. Карандашом на нём была нарисована ограда с завитками, скамейка и маленький столик.
Столовая опустела десять минут назад. В четыре часа за окном уже стемнело, на стекле над батареей проступили узоры инея. Последней ушла соседка Лида: долго обнимала меня у вешалки и повторяла, что Паша был человек. Остались длинные столы с белыми скатертями, блины на тарелках, красный кисель в гранёных стаканах, конфеты в блюдце. Стулья стояли вкривь, как их оставили, вставая.
Я сидела очень прямо, в чёрном кружевном платке и в чёрном шерстяном платье с маленькой брошью. Обеими руками держала стакан с киселём. Он был тёплый, и держать мне хотелось только его. Меня зовут Валентина Николаевна, мне шестьдесят девять. Сорок пять лет я была замужем за Павлом. Ровно год назад, в декабре, его не стало.
Настя, жена Олега, стояла в конце стола со стопкой грязных тарелок. Ей сорок. Тёмные волосы стянуты в тугой пучок, чёрное вязаное платье, чёрная кофта. Весь день она носила посуду из кухни в зал и обратно, ни разу не присела и ни разу не посмотрела мне в глаза. Настя у нас тихая, но не настолько.
Паша лежит на старом кладбище, на семейном участке, рядом со своими отцом и матерью. Ограда там ещё от его деда: чёрная, в рыжих струпьях, калитка не закрывается, и мы с Пашей сто раз подвязывали её проволокой. Когда он был ещё здоров, он привёл меня туда, достал рулетку и показал: «Вот тут я, вот тут ты. Столик поставим, будешь ко мне с чаем ходить». Он всю жизнь всё мерил рулеткой. Даже место для нас двоих.
В апреле, на Радоницу, мы стояли у этой ограды втроём: я, Олег и Настя. Олег потрогал перекладину, посмотрел на рыжие пальцы и сказал: «Не дело, мам. Батя заслужил кованую, со скамейкой и столиком. Я знаю кузнеца, сделает за сто пятьдесят». Сто пятьдесят тысяч — моя пенсия за семь месяцев. Но речь шла о Паше, и я не спорила.
Тридцать Олег обещал добавить сам, остальное мы делили с дочерью Ирой поровну, по шестьдесят. Ира живёт в Иванове, до Кинешмы два часа на автобусе. В начале мая я сняла шестьдесят тысяч со своей книжки и отдала сыну из рук в руки, в конверте. Ира в тот же день перевела ему с карты столько же. Олег сказал: «Всё, мам, заказываю, к осени будет стоять». Я его перекрестила.
С прошлого декабря Олег решает за меня почти всё. Какие брать лекарства, какую плиту ставить вместо старой, на какую книжку что положить. После Паши в доме будто убрали стену, и мне было приятно, что есть к кому прислониться.
Лето прошло, осень прошла, ограда не появилась. В октябре я поехала на кладбище одна, на автобусе, с банкой чёрной краски и кистью, чтобы хоть подновить. Вечером позвонила Олегу. «Мам, кузнец завален, очередь до зимы». Я спросила про договор. «Мы свои люди, он по-старому, без бумажек». Говорил он минуты четыре. Я вырастила двоих детей и знаю: когда мой сын врёт, он говорит долго и с подробностями.
Я не сказала ничего. Не от слабости. Я решила: пусть дойдёт до годовщины, пусть придёт и скажет сам, глядя в глаза, а не при людях. Ира утром позвонила из Иванова: температура под тридцать девять, приедет, как встанет на ноги.
На поминках Олег встал со стаканом киселя перед двадцатью пятью людьми и сказал, что отец был человеком слова и они с сестрой будут такими же. Я сидела и слушала, как мой сын говорит про слово. Не перебила.
А теперь гости разошлись, и он достал из внутреннего кармана листок. Договаривал он уже тише:
— Кузнец цену поднял. Металл подорожал. Было сто пятьдесят, стало двести десять. Без полной предоплаты он и начинать не будет. Мам, ещё шестьдесят. К весне поставим.
— Ещё?
— Год прошёл! Люди смотрят, соседи по участку смотрят! Мне людям в глаза глядеть стыдно, а тебе нет?
Я ответила ему ровно, не отпуская стакана:
— Я тебе в мае шестьдесят дала. И Ира столько же.
— Так то на материал! А теперь на работу! Ты в ценах не понимаешь, мам!
— Ограды я не вижу, Олег. Ни за сто двадцать, ни за двести десять.
Он выпрямился, губы побелели. Голос стал высокий, как в школе, когда он терял дневник.
— Не начинай, мам. При Насте не начинай. — Он повернулся к жене. — Настя, скажи ей! Ты же слышала, как он мне по телефону про цену говорил!
Настя молчала. Тарелки в её руках тихо звякнули друг о друга, раз, другой, как звенит посуда, когда у человека дрожат руки. А потом звон вдруг прекратился.
Настя поставила стопку тарелок на край стола, рядом с блюдцем конфет. Поставила аккуратно, чтобы не звякнули. Руки у неё всё равно ходили.
— Олег, не надо. Мы на те деньги ванную сделали.
Сказала она тихо и смотрела не на него и не на меня, а на скатерть. В зале стало слышно, как в батарее булькает вода.
Олег выпрямился. Листок с эскизом остался лежать под его ладонью, он про него забыл.
— Ты что говоришь? — выговорил он. Вопроса не вышло.
— То, что есть. — Настя подняла глаза. Первый раз за весь день на меня. — Валентина Николаевна, простите. В мае мы сделали ванную. На ваши деньги и на Иринины. Плитку, новую ванну, всё. Ограду никто не заказывал.
— Иди на кухню, — сказал Олег.
— Не пойду.
Я не шевельнулась. Стакан в ладонях успел остыть. Я давно догадывалась, что денег нет: сын, который врёт по четыре минуты, вряд ли что-то заказал. Но одно дело знать про себя, и совсем другое услышать вслух, в тот самый день, когда он только что кричал про отца.
— Сколько, Настя? — спросила я.
— Сто двадцать. — Она говорила ровно, как по списку. — Плитка сорок шесть, ванна тридцать восемь, мастеру двадцать восемь. Смеситель, трубы и шкафчик ещё восемь. Все чеки у меня в папке. Я их никому не показывала.
— Мам, это же в долг было! — Олег шагнул ко мне, и стул позади него поехал по полу. — К осени бы вернули. Мне премию должны были дать, её срезали! Ты же знаешь, какая у нас стена в ванной стояла, там плесень шла!
— Не знаю. Ты меня в ту ванную не звал. А просил ты не в долг. Ты сказал: на отца.
Он покраснел. С детства так: от шеи вверх, пятнами. Раньше я бы подошла и приложила ладонь ко лбу, как к температуре. Сейчас не подошла.
— Ты хотел, чтобы я заплатила за ограду, которой нет, второй раз, — сказала я. — Один раз ты у меня уже взял.
Он смотрел на меня и вдруг прищурился, будто видел впервые.
— Ты знала, — сказал он. — Мам, ты знала и молчала?
— Ждала. Думала, придёшь и скажешь сам. Хоть сегодня. Хоть после тоста.
Олег сел. Не на стул, а как будто стул подставили под него: тяжело, боком. Листок съехал со стола на пол и лёг у ножки.
— Я с утра просила тебя не просить у неё больше, — сказала Настя. Она так и стояла у стола, только руки теперь висели пустые. — Ты сказал: потерпи. Я полгода терплю. Еду на автобусе мимо кладбища и отворачиваюсь к окну. Отец твой мне голоса ни разу не повысил, а мы ему за год ограду не поставили.
Я встала. Колени хрустнули. Подняла эскиз с пола, расправила на ладони, сложила обратно по сгибам и убрала в сумку.
— Это я заберу.
— Мам…
— Сто двадцать тысяч, Олег. Мои шестьдесят и Ирины шестьдесят. И твои тридцать, которые ты обещал в апреле. Всё до марта.
— Где я возьму?
— Из премии. Подработаешь. Ванную ты себе сделал, значит, и это сделаешь.
Ире я позвонила тут же, из зала, пока Олег сидел. Она ответила хриплым голосом, из-под одеяла. Выслушала молча, потом спросила только одно: «Мам, а ты сама как?» Сказала, что приедет, как отлежится. Приехала через неделю, ещё бледная, с градусником в сумке.
Настя на следующий день пришла ко мне сама, одна, с синей папкой. В папке лежали чеки, гарантия на ванну, договор с мастером. Она положила папку на мой кухонный стол и села на краешек табуретки. «Я не хочу, чтобы вы думали, что мне это нравилось, — сказала она. — Я просто сорвалась». Я налила ей чаю. Мы выпили его молча.
Олег неделю не звонил. В субботу, когда Ира сидела у меня на кухне с кружкой, он пришёл сам. Положил на стол листок из той же тетради, на котором своей рукой написал: сто двадцать, и сроки, и подпись. Ира прочитала и сказала: «Не дала бы я тебе. Зато не узнала бы от твоей жены».
Весь февраль он по вечерам ходил по знакомым: клеил обои, менял розетки, перевозил чьи-то коробки. Премию отдал целиком. К середине марта он принёс мне мои шестьдесят, а Иркины шестьдесят перевёл ей на карту. Ира в тот же вечер переслала их мне. «Пусть всё будет в одних руках, мам. Так спокойнее». Свои тридцать Олег положил отдельным конвертом и ничего на нём не написал.
Кузнеца я нашла сама, по объявлению на столбе у рынка. Звали его Виктор, мастерская у него в гараже за автобазой. Я развернула перед ним листок и сказала, чего хочу. Он посмотрел и хмыкнул: «Завитки лишние, но нарисовано ровно». И добавил: «Такого заказа у меня не было, это я вам честно. До вас с этим листком никто не приходил».
Он достал жёлтую рулетку, и я чуть не рассмеялась: у Паши была такая же, только советская, с погнутым крючком. Мы поехали на кладбище вдвоём, на его машине. Виктор измерил участок, потыкал землю под скамейку, спросил, где будет столик. «Вот тут, — показала я. — Он так хотел».
Сто пятьдесят тысяч, со скамейкой и столиком, как на бумаге. Я отдала деньги из рук в руки, пересчитав дважды. Виктор написал квитанцию и расписался. Срок назвал: к началу мая.
Поставили всё в первых числах, перед Радоницей. Чёрная ограда с завитками, калитка закрывается с тихим щелчком, внутри скамейка и маленький столик. Лак блестел так, что я увидела в нём своё лицо в чёрном платке.
Олег приехал в тот день один, без звонка. Постоял за новой калиткой, держась рукой за завиток. «Хорошо вышло, мам», — сказал он. «Вышло, — ответила я. — Паша бы проверил рулеткой». Олег усмехнулся. Впервые за полгода.
Настя приезжает со мной по воскресеньям. Привозит термос и две чашки. Мы сидим на скамейке и пьём чай, а вторую чашку я ставлю на столик, на самый уголок, как Паша просил.
Квитанцию кузнеца я положила в сервант, в папку с документами, рядом с Пашиным паспортом. Паспорт я не сдала. Не смогла. Павел не любил, когда бумаги лежат вразнобой. Пусть лежит рядом с той, где написано, что ограда оплачена полностью.

