Infornations.com
Истории

Сын ворвался на мою дачу под Пензой с готовым договором дарения и потребовал подписать за три года заботы. Дочь сказала вслух, чем эта забота была оплачена

9 min read

Сын ворвался на мою дачу под Пензой с готовым договором дарения и потребовал подписать за три года заботы. Дочь сказала вслух, чем эта забота была оплачена

Дачу мне отпиши! Я три года за тобой хожу!

Серёжа крикнул это так, что на соседнем участке заглохла бензокоса. Он шёл ко мне напрямик по свежевскопанным рядам, не разбирая дороги, и тяжёлым ботинком зацепил ведро. Картошка покатилась по земле, крупная, жёлтая, и одна остановилась у моего резинового сапога. В руке у него была прозрачная пластиковая папка с бумагами, и он совал её мне в грудь так, как суют повестку.

Было воскресенье, середина сентября, часа четыре дня. Солнце уже низкое, золотое, на яблоне висели последние яблоки, остальные лежали в траве и пахли сидром. Участок у меня шесть соток под Пензой, домик из красного кирпича с белым окошком, теплица, где без всякого присмотра краснели помидоры. Мы с мужем строили здесь всё с девяносто первого года. Кирпич он возил с завода по сорок штук в кузове, на каждую яблоню у нас есть свой год и день.

Я стояла в старом платье в цветочек и стёганой жилетке, в резиновых сапогах и косынке, завязанной на затылке, и опиралась на тяпку. Дочь моя Катя прилетела на четыре дня из Саратова помочь с картошкой и держала в руках эмалированный таз с яблоками. На ней был бежевый городской плащ и белые кроссовки, которые к обеду стали коричневыми. На дачу она, как ни учи, не умеет одеваться ни в какую погоду.

Меня зовут Надежда Павловна, мне семьдесят четыре. Сергею пятьдесят один, Кате сорок семь. Мужа не стало девять лет назад, и с тех пор дача держится на мне. Дети приезжают, но держу её я.

Три года назад, тоже в сентябре, мне в областной больнице заменили колено. После операции месяц я ходила на костылях, потом ещё два на ходунках, и ездить мне было не на чем: от остановки до дачи километр по полю. Серёжа позвонил вечером и сказал: «Мам, я тебя возить буду. На дачу по выходным и в поликлинику раз в месяц. Только ты же понимаешь: суббота у меня не резиновая». Я сказала, что понимаю. Мы тогда договорились. Условие у нас было одно, и знали о нём в семье трое. Вслух я его не произносила ни разу, даже себе. В голове называла «наш уговор».

Колено зажило через полгода. В апреле я сама посадила лук, на ходунки больше не смотрела. Но суббота у Серёжи так и осталась его субботой, а уговор уговором. Он приезжал в восемь, ставил машину у ворот, садился на лавку под яблоней, час сидел в телефоне, пил мой чай и уезжал к обеду. Тяпку в руки брал два раза, оба раза при Кате. В поликлинику за три года он свозил меня девять раз. Я знаю точно: на кухонном календаре ставила крестики.

Молчала я не из слабости. У меня двое детей, но Катя за четыреста километров, а Серёжа в двадцати минутах. Когда одинокой женщине за семьдесят кто-то приезжает, она не спрашивает, как именно он приезжает. Она радуется, что приехал. Я радовалась три года.

А в августе Серёжа вдруг перестал приезжать на лавку. Начал ходить по участку с рулеткой, смотрел на теплицу, на домик. Один раз я застала его на крыльце: он фотографировал крышу. Я спросила, зачем. Он сказал: «Для оценки, мам. Мало ли». Я не спросила, для какой оценки. Не хотела знать.

— Я тебя возил! Я бензин жёг! Три года! — Он тыкал папкой мне в грудь. — А ты что? Дачу этой оставишь? Она сюда раз в год за картошкой прилетает!

— Серёжа, поставь папку.

— Не поставлю! Тут договор дарения, я уже у нотариуса договорился, в понедельник в десять! Подпишешь сейчас, и всё нормально! Миллион четыреста, ты вообще понимаешь, что я тебе, по сути, услугу оказываю? Я её сам оценщику показывал!

Он знал цену до тысячи, а я не знала, не спрашивала. Он вытащил из папки лист: внизу жёлтая липкая закладка, и под ней место, куда надо расписаться. Я вдруг ясно увидела, как он сидел над этим договором вечером, один, с калькулятором.

— Я ещё сама полю, Серёжа.

Сказала я это спокойно, потому что руки у меня были заняты, а тяпка держит голос лучше любых слов. Он аж захлебнулся.

— Сама! Ты на прошлой неделе ведро не подняла!

— Подняла. Ты не видел, ты на лавке сидел.

— По завещанию вы делите пополам, а я тут корячусь! Это справедливо? Это, по-твоему, справедливо? Ей полдачи за то, что она четыре дня в году приезжает?

Он говорил, а я смотрела на Катю. Катя смотрела на брата так, как смотрят на человека, у которого за спиной тихо разматывается привязанная верёвка. Яблоки в её тазу качнулись. Она подошла к лавке, поставила таз, они стукнулись друг о друга. Она вытерла ладони о плащ, и я поняла, что сейчас она нарушит наш уговор, который я так и не сумела нарушить сама. Она открыла рот.

— Серёж, ты ж за это двадцать тысяч в месяц берёшь.

Катя сказала это негромко, глядя не на брата, а на таз с яблоками. Над участком стало так тихо, что я слышала, как в теплице щёлкает остывающий поликарбонат. Серёжа стоял с папкой в вытянутой руке и ещё не понял. Слово «дарение» застряло у него в горле, и он его так и не проглотил.

— Чего? — сказал он.

— Двадцать тысяч. Каждое пятое число, с октября, когда маме колено меняли. — Катя подняла глаза. — Ты думал, я не знаю?

Он посмотрел на меня. Лицо у него было такое, как в школе, когда его вызывали к доске и он понимал, что вчерашний урок не выучен. «Мам?» — сказал он. Я кивнула. Мне не было стыдно, мне было легко и страшно, будто я наконец разжала кулак.

Я рассказала ей об этом в первый же месяц, по телефону, в октябре. Катя помолчала, потом сказала: «Мам, пусть возит, ему тоже нелегко. Я добавлю». С тех пор каждый месяц присылала мне двенадцать тысяч «на лекарства». Сергею я говорила, что плачу из своей пенсии. Что двенадцать из каждых двадцати Катины, он не знал. Сама я жила на огороде, на остатки и на банку тушёнки, которую покупала по скидке.

— Это за бензин и за время! — Серёжа заговорил быстро, как человек, который прячет руку в кармане. — Я каждую субботу терял! Я с рыбалки отказывался!

— За девять поликлиник, — сказала Катя. — Я посчитала по маминому календарю. Двадцать тысяч в месяц. Семьсот двадцать тысяч за три года, Серёж. Мои из них четыреста тридцать две. Я в Саратове кредит себе на машину не оформляла, чтобы эти деньги отсылать.

— Я не знал, что твои.

— А я не знала, что ты за это ещё и дачу хочешь.

Серёжа посмотрел на папку. Потом на меня. Потом, зачем-то, на ведро, которое сам опрокинул. Картошка так и лежала на земле, жёлтая, в подсохших комьях, и никто не наклонился.

— Мам, это ж договорённость была, — сказал он глухо. — Ты сама согласилась.

— Согласилась, — сказала я. — Платила. Ровно пятого, ни разу не просрочила. Это называется «заплатила», Серёжа. А «за уход» дарят тем, кто не получал за это денег.

Он вдруг сел на лавку, прямо на край, чуть не промахнувшись. Положил папку себе на колено и уставился в траву. Несколько минут никто ничего не говорил. Катя стояла у яблони с руками в карманах плаща. Я протянула руку: «Дай». Он отдал, не сразу. Я вынула лист с липкой закладкой, посмотрела, сложила пополам и вернула ему.

— Не подпишу, — сказала я.

— У меня кредит, — выговорил он наконец, глядя в землю. — Девятьсот тысяч, на машину, я взял весной. Платить нечем. Хотел дачу продать и закрыть. Жена…

— Жена знала про папку? — спросила Катя.

— Нет. Знала про кредит.

— Дача не продаётся, пока я жива, — сказала я. — А когда не буду, вы поделите пополам, как положено.

Он поднялся. Папку оставил на лавке, пошёл к воротам, дошёл, остановился и сказал, не оборачиваясь: «Я тебя возил, мам». Я ответила: «Знаю, Серёжа. Девять раз». Он сел в машину и уехал. Я стояла, пока пыль не осела на дорожке.

Потом я наклонилась, взяла упавшую картофелину и бросила её в ведро. Катя собрала остальные. Мы вдвоём докопали ещё шесть вёдер до темноты. Говорили мало. На последнем ряду она сказала: «Мам, прости. Мы же договорились: Серёже ни слова». Я ответила, что она не подвела, это я три года не могла открыть рот.

Ночевали на даче, в домике, на старом диване. Катя заснула сразу, она в Саратове работает сутками и сон у неё жадный. Я лежала и слушала, как по крыше стучат яблоки. Они падали и катились по рифлёному шиферу, одно за другим, и каждое стукало чуть иначе.

Пятого октября в шесть утра мне пришло сообщение. «Мам, перевод». Я прочитала и положила телефон на тумбочку. В тот месяц я ничего не перевела. Катя двенадцать тысяч прислала, как всегда, и я положила их на книжку отдельно. Лекарства я стала покупать по рецепту в аптеке у дома, без «двадцатки», и оказалось, что их можно покупать без Сергея.

Серёжа молчал. Октябрь, ноябрь, Новый год. Катя звонила ему трижды, он не брал. В январе я отнесла в поликлинику свой календарь с девятью крестиками и показала участковому врачу. Она сказала, что у меня давление в норме и что возить меня никуда не нужно, я хожу лучше многих.

В конце марта я сама, на автобусе, поехала к нотариусу в центр. Записала дачу на обоих детей поровну, по половине. Нотариус читал мне завещание вслух, и когда дошёл до слов «Сергею Петровичу» и «Екатерине Петровне», я попросила повторить. Он повторил. Я подписала.

В апреле, в субботу, в восемь утра, у ворот остановилась знакомая машина. Из неё вышел Серёжа. Без папки, без пакета, без денег. Он прошёл мимо меня к сараю, достал лопату и пошёл на огород. Копал молча до полудня, ровными рядами, не торопясь, как копал его отец.

Я вынесла ему чай. Он выпил стоя, не садясь на лавку. Сказал: «Мам, я…» и не договорил. Я сказала: «Лук посадим в субботу. Если приедешь». Он кивнул и опять взялся за лопату.

С тех пор он приезжает. Не каждую субботу, но приезжает. Деньги больше не берёт, да я и не предлагаю. В мае он сам перекрыл крышу над теплицей, и я не спрашивала, откуда у него на это деньги.

Договор дарения лежит в домике, на столе, под клеёнкой. Я так и не подписала его и не выбросила. Когда я стелю свежую клеёнку, под пальцами всегда топорщится уголок желтой закладки. Пусть лежит. Я знаю, что он там.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *