Два миллиона за пельменную! Половина моя — я её открывала!
Нина стукнула ладонью по стальной стойке так, что в пустой витрине дрогнуло стекло. Бежевый плащ, сумка на сгибе локтя, тёмные очки сдвинуты на макушку, как будто она заскочила на минуту и уже опаздывает. Мы не виделись с весны, и первое, что я от неё услышала за полгода, был этот крик.
Шёл восьмой час вечера. Жалюзи закрыты, свет жёлтый, тёплый. Стулья стоят на столах ножками вверх, все четыре столика, я сама их так поставила, чтобы утром новому хозяину было удобно мыть пол. На плите большая алюминиевая кастрюля, которую я отдраила до того, что в ней видно лицо. На деревянной доске в муке лежали ряды пельменей. Я лепила их последние полчаса, не на продажу: что осталось теста, то лепим, не выбрасывать же. Скалка так и была у меня в руке, когда Нина вошла.
Мне семьдесят один, коленям, кажется, сто. Пельменной двадцать восемь лет. В девяносто восьмом не стало мамы, и мы с Ниной продали её дом в станице, а на деньги сняли первый этаж в старом доме в Краснодаре. Купили две плиты, шесть кастрюль, лепили сами, вдвоём до закрытия. Мама всегда говорила, что пельмень надо щипать пальцами, а не склеивать, и мы щипали.
С две тысячи одиннадцатого года вставала в пять утра я одна. Пятнадцать лет: тесто, рынок, мясо у одних и тех же поставщиков, аренда, налоги, санэпидемстанция. В пятнадцатом я упала на льду у чёрного хода с ящиком мяса и месяц лепила одной рукой, вторая была в гипсе. Нина не позвонила. Я не обиделась: у каждого своя жизнь. За стойкой я постарела. Руки у меня теперь не гнутся к вечеру, а колени отказываются нести кастрюлю с бульоном.
Осенью я решила, что хватит. У меня есть внучка Даша, ей двадцать, она учится на врача, на платном отделении, и мне хотелось заплатить за неё сразу на три года вперёд, пока ноги ещё держат. Дело купил парень лет тридцати, у него уже две точки на соседней улице. Захотел оставить название и моё меню, даже мамин рецепт теста. Заплатил два миллиона, вместе с плитами, холодильниками, кастрюлями и этой доской. Ключи завтра, в десять утра, и вот этот последний вечер я хотела провести спокойно.
Нина узнала не от меня. Ей позвонил Анатолий, наш мясник, который возил нам говядину ещё с две тысячи третьего года и знал каждую нашу кастрюлю. Сказал: слышал, Любовь Андреевна продаёт, а вы знаете? Она не позвонила мне. Она села в такси и приехала.
— Ты за моей спиной продала! — кричала она. — Я соучредитель! Я юристу звонила! Пока я ничего не подписывала, половина этого дела моя!
Я положила скалку на край доски. Она всё ещё дрожала от её ладони по стойке. Сказала тихо, как говорят с человеком, которого знают всю жизнь и слышат уже наизусть:
— Открывали вместе, Нина. В девяносто восьмом.
— Вот именно! Вместе! Значит, и делить вместе! Миллион мой, и ни рублём меньше! Мне шестьдесят шесть, у меня пенсия четырнадцать тысяч, а ты тут с двумя миллионами сидишь, пельмени лепишь!
— Ты мне даже не сказала! Я, как чужая, от мясника узнаю! Сестра называется! Над дверью вывеска висит, видела? «Две сестры»! Две! Это что, для красоты?
Она так и не села. Стояла в плаще и водила пальцем по воздуху, от меня к кассе, от кассы к плите, как будто составляла опись украденного.
Про Ксению она в тот миг не думала. Племянница вошла минут за десять до неё: с шестнадцати лет по субботам мыла у меня полы, в последние годы приходила стирать фартуки, и сегодня принесла стопку чистых, выглаженных, сложенных, чтобы я забрала их себе. Она остановилась у перевёрнутых стульев и стояла там тихо, как стояла всегда, когда в пельменной начинался разговор о деньгах. Ксении тридцать девять, у неё тёмный хвост, джинсовая куртка, глаза мои, бабушкины. Нина заметила её только сейчас и осеклась на полуслове.
— Ксюша? Ты что здесь? Тебя тётя позвала меня караулить?
Ксения не ответила. Она медленно опустила фартуки, так, что они легли на стул ровной стопкой, и посмотрела не на мать. Посмотрела на плитку у себя под ногами, будто там что-то было написано. А потом сделала вдох, и я поняла, что она сейчас скажет, ещё до того как она открыла рот.
— Ты ж свою половину ей продала, мам. Я на них училась.
Ксения сказала это негромко, не поднимая глаз. Нина стояла с поднятой рукой, и палец, которым она только что тыкала мне в лицо, застыл в воздухе, как у человека, который забыл, куда показывал.
— Что ты говоришь? — спросила она.
— То, что есть. Шестьсот тысяч. Осень две тысячи одиннадцатого. Тётя Люба тебе их отдала за твою долю, а ты мне сказала: «Ксюша, будет у тебя платное, иди». Я потом четыре года ходила на лекции и платила по сто пятьдесят в год. Из них.
— Это было давно!
— Это было пятнадцать лет назад, мам.
Я подошла к кассе, выдвинула нижний ящик и достала синюю папку с надписью «Аренда». Под договором с хозяином здания лежал лист в клетку, сложенный вчетверо. Я хранила его пятнадцать лет и ни разу не вынимала. Развернула и положила на стойку перед сестрой, на то самое место, где только что лежала её ладонь.
«Я, Нина Андреевна, получила от сестры Любови Андреевны шестьсот тысяч рублей за свою долю в пельменной. Претензий не имею. 14 октября 2011». Подпись, её почерк, с хвостиком на последней букве. Нина прочитала. Лицо у неё вытянулось и стало старше, как будто кто-то выключил в нём свет.
— Это не считается, — сказала она. — Бумажка не нотариальная.
— Нина, ты сама мне её писала, — ответила я. — Диктовала я, но писала ты. Ты тогда плакала на кухне, что не можешь больше вставать в пять, и что Ксюше нужны деньги на учёбу, а у тебя ни копейки.
— Тогда пельменная ничего не стоила!
— Стоила ровно шестьсот тысяч. Я тебе столько и заплатила, без торга. Заняла у знакомой сто тысяч и взяла кредит в банке на остальное. Выплатила в тринадцатом году. Если ты хочешь сказать, что тебя обманули, давай поговорим, кто кого.
Нина смотрела на меня, потом на дочь. Подбородок у неё дрожал, но не от слёз, а от злости, которой некуда деться.
— Ты на меня при ней… При моей дочери! Ты специально её сюда позвала!
— Я её не звала, — сказала Ксения. — Я пришла помочь тёте. Я не знала, что ты придёшь. Если бы знала, я бы пришла раньше, чтобы тебя остановить.
— Остановить! Мать!
— Мам, я слушала, как ты говоришь «моя доля», и не могла дышать. Ты помнишь, как отдавала мне деньги? Положила в конверт, сказала: «Только на учёбу, и никому». Я все эти годы думала, что ты поступила как человек. А сегодня…
Она не договорила. Подняла стопку фартуков, подержала, словно выбирала, куда её деть, и положила обратно на стул.
Нина взяла сумку с локтя, опустила очки с макушки на нос. Я смотрела, как у неё дрожат пальцы на застёжке. Она не сказала «прости». Она сказала только:
— Я думала, она мне должна.
— Кто?
— Все.
Стеклянная дверь закрылась так, что колокольчик над ней ещё с минуту дрожал, а потом затих. Через жалюзи мелькнули её плащ, такси, жёлтое пятно фар. Потом снова стало тихо.
Я села на единственный табурет за стойкой. Руки у меня были в муке, и я не знала, куда их деть. Ксения подошла и стала рядом. Не обнимала, просто стояла.
— Тётя Люба, я знала, что она позвонит поставщикам. Мама мне в сентябре говорила: «Люба что-то затевает». Я надеялась, что обойдётся.
— Не обошлось.
— Не обошлось.
Потом мы сняли со стола два стула, поставили их к доске. Я налила воды в большую кастрюлю, зажгла газ. Ксения сказала: «Давайте доделаем». Мы доделали. Пельмени у меня получились ровные, Ксения щипала хуже, но быстрее, как всегда. Мы съели их прямо из кастрюли, со сметаной из банки, стоя у плиты. Не разговаривали. Мама говорила: после тяжёлого дня горячее без слов.
Потом Ксения до часа ночи отмывала со мной котлы, хотя их уже нельзя было отмыть лучше. Жалюзи я подняла: на улице шёл дождь, мокрый асфальт блестел фонарями. На одном из окон остался отпечаток моей ладони, мучной, и мы его не стирали.
Утром в десять пришёл новый хозяин, высокий парень в куртке, с папкой. Принял ключи, посмотрел на потолок, на плитку, на стойку. Спросил, можно ли оставить на двери колокольчик. Я сказала: колокольчик ваш.
В среду я пошла в деканат медицинского и оплатила Даше три курса вперёд. Девушка за стеклом долго печатала квитанции, а я стояла, держалась за ручку сумки и думала, что вот теперь можно. Даша потом позвонила вечером и сказала: «Ба, это же ты всё». Я сказала: «Это пельмени, Дашенька. Ешь суп и учись».
Нина полгода не звонила. На день рождения я позвонила сама, а она не взяла трубку. Я не обиделась: у каждого своя гордость, а моя больше не стоит у плиты.
Ксения заходила по воскресеньям. Привозила то торт, то банку мёда, то просто посидеть. В ноябре я достала с антресоли мамину латунную пельменницу: форму с шестью лунками, тёмную от лет, с вмятиной на ручке. Мама лепила на ней, пока мы с Ниной были маленькими. Я завернула её в полотенце и отдала Ксении.
— Не надо, — сказала она. — Это же вам.
— Мне она теперь ни к чему. А тебе пусть висит над плитой.
Теперь пельменница висит у неё на кухне на крючке над плитой. Я видела: Ксения иногда проводит по ней пальцем, когда ставит воду, и не замечает, что делает это.

