Сына в рассрочки загнала! Пятьдесят четыре тысячи — на свои цацки!
Игорь тряс у меня перед носом связкой ключей от своей «Нивы», и ключи звякали о брелок, как мелочь в кармане. Узкая прихожая, жёлтая настенная лампа над головой, полосатая дорожка, на которой я так и стояла в мокрых ботинках, не успев разуться. Он был в старой тёмно-синей олимпийке, усы серые, волосы на макушке редкие.
Витя в тот день стоял воскресную смену на погрузчике в порту, до восьми вечера. Я приехала одна, потому что продукты возили им каждое воскресенье. Я держала в одной руке пакет с продуктами. Курица, гречка, творог, мандарины, банка кабачковой икры. Пакет оттягивал пальцы, и я не знала, куда его поставить: пол в прихожей был залит светом из ванной, и мне почему-то казалось, что поставить пакет значит согласиться остаться.
Дело было в ноябре, в воскресенье, часа в четыре, когда в Архангельске уже темно, как ночью. Мы стояли в панельном доме брежневской постройки на Троицком, в подъезде, где всегда пахнет капустой. На вешалке висели зимние пальто, вплотную, плечо к плечу. Дверь в ванную была распахнута, и оттуда доносился гул и плеск: у кого-то шла стирка.
За спиной у Игоря в проёме стояла Тамара Олеговна. В коричневом домашнем платье, в клетчатом фартуке, с короткой химией цвета пережжённого сахара. В руках у неё была пластиковая корзина с бельём, она держала её двумя руками, прижав к животу. Она ничего не говорила. Она вообще весь последний час мало говорила, и я знала почему.
Меня зовут Ирина, мне тридцать один. С Витей, их сыном, мы вместе восемь лет. Мы платим ипотеку за двушку, двадцать четыре тысячи в месяц, и каждую десятку считаем. «Нива» у него двадцать лет, красная, с вмятиной на левом крыле. Ездит он на ней на рыбалку на Двину и в гараж, и когда «Нива» ломается, ломается и он сам. Свёкра я уважала. Он всю жизнь проработал на судоремонтном заводе, руки у него золотые, но язык на всё отвечает громче рук.
В августе я оформила рассрочку. Пятьдесят четыре тысячи, десять платежей по пять четыреста. Оформила в один день. Зачем, я пока не скажу. Скажу одно: Тамара Олеговна позвонила мне в слезах, а я никогда не умела слушать, как плачут. Она просила: «Игорю пока не говори. Он гордый, обидится». Я обещала.
Витя привёз то, что я оформила, и подключил в тот же вечер. Тамара Олеговна сказала мужу, что это «дети купили». Игорь решил, что сын заплатил наличными, и не спросил, откуда у нас наличные. Это был август. А в ноябре Игорь позвонил Вите и попросил шестьдесят тысяч на ремонт «Нивы»: что-то с коробкой, сам не разобрал. Витя сказал: «Пап, не могу. Ирина рассрочку платит, мы впритык». И положил трубку, потому что в этот момент его вызвали на смену. Объяснять было некогда, а мать просила не говорить.
Игорь услышал слова «Ирина», «рассрочку» и «впритык». И сложил из них то, что сложилось.
— Мне Витя сам сказал! — Он шагнул ближе, ключи едва не стукнули меня по подбородку. — Пятьдесят четыре тысячи! Знаю я ваши рассрочки: серёжки, шуба, телефон на три копейки дороже! Парень на смену ездит, ночью, а она в золоте ходит! Отец просит шестьдесят на машину, а ему «впритык»!
Золото в ушах у меня было одно: тонкие серьги-гвоздики, которые мне подарил Витя на свадьбу. Я пошевелила головой, чтобы серьги качнулись, как будто это что-то объясняло. Не объяснило.
— Не на цацки. И рассрочка не на нём — на мне.
Я сказала это спокойно, и сама удивилась, как ровно вышло. Пакет с курицей мотнулся в руке, я перехватила его двумя пальцами.
— Какая разница на ком! — заорал Игорь. — Ты в семью залезла и вытащила! Витька в долгах, а у тебя уши сверкают! Я на заводе тридцать пять лет, мне никто ни копейки не дал, а ты…
Он говорил ещё. Я не слушала, я смотрела поверх его плеча. Тамара Олеговна поставила корзину на бедро и осторожно взяла с самого верха рубашку. Белую, мужскую, чистую, ещё тёплую после барабана. Она развернула её двумя руками, как разворачивают флаг, и подняла к груди. У неё дрогнула щека. Она смотрела на мужа так, будто видела его в первый раз за сорок лет.
Гул за её спиной оборвался. Барабан остановился, и в прихожей на секунду стало слышно, как капает кран.
Тамара Олеговна сказала это мужу прямо в лицо, не повышая голоса:
— Игорь, это ж машинка наша. Твои рубашки в ней крутятся.
Он повернулся к ней не сразу. Ключи так и остались у него в руке, поднятой на уровне моего лица. Потом рука медленно пошла вниз.
— Какая машинка?
— Стиральная. — Она кивнула на ванную, и в этом кивке не было ни обиды, ни упрёка, только усталость. — Которая с августа стоит. Ты сам в неё носки кладёшь.
— Её Витя купил. С премии.
— Какая премия, Игорь. Он тебе в ноябре сказал: «Ирина рассрочку платит». Ты что услышал?
— Серёжки… — Он скосил глаза на мои уши. Помолчал. — Я думал, серьги.
— Господи, да у неё одни серьги! Те же, что на свадьбе!
Игорь опустил глаза на рубашку. Узнал её. Это была рубашка, в которой он ходил к врачу на прошлой неделе, он сам её выбрал, потому что «в ней строго».
— Когда наша «Сибирь» задымилась и шланг сорвало, — сказала Тамара Олеговна, не опуская рубашки, — ты помнишь. Мы Лидию Андреевну снизу залили. Она с ведром наверх поднялась, ты в гараже был. Я ей чайник вскипятила и обещала, что сделаем, что оплатим потолок. А потом села на кухне и позвонила Ирине. Больше мне звонить было некому. Витя на смене. Мы с тобой на лекарства всю пенсию отдаём, и на твою «Ниву». Ты это знаешь.
— Ты мне ничего не сказала.
— А что я должна была сказать? Что нам стирать негде? Что я полгода руками в ванне твои спецовки выкручиваю? Ты бы пошёл по соседям собирать, ты бы по соседям ходил, и стиралку бы мы всё равно не купили.
Она достала из кармана фартука сложенный в четыре раза листок. Бумага уже перемялась на сгибах. Разгладила на ладони, протянула.
— Вот. Ирина мне график платежей оставила. Я каждый месяц вычёркиваю карандашом, когда она переводит. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Четыре вычеркнула. Ещё шесть осталось. Пять тысяч четыреста.
Игорь взял листок, поднёс к лампе под потолком. Читал долго, шевеля усами. Я видела карандашные чёрточки: ровные, одна под другой, как у школьницы. Он досчитал до четырёх и остановился.
— Вите ты тоже велела молчать? — спросил он тихо.
— Велела, — ответила Тамара Олеговна. — Игорь, ты гордый. Ты бы вернул её обратно в магазин вместе с рассрочкой.
Он не стал отвечать. Положил листок на полку под зеркалом, рядом с ключами от квартиры, и ключи от «Нивы» положил рядом. Потом пошёл в комнату. Дверь прикрыл без хлопка, как закрывают в доме, где спит больной.
Мы остались стоять в прихожей. Тамара Олеговна поставила корзину на тумбочку и вдруг заплакала. Тихо, без звука, только плечи ходили.
— Ирочка, прости. Я думала, он поймёт сам.
Я поставила пакет на пол. Наконец-то. Сняла ботинки, повесила парку на свободный крючок, и мы пошли на кухню. Я достала из пакета курицу, она раскрыла холодильник, и мы вдвоём молча раскладывали продукты. Игорь в комнате не выходил до ночи. Слышно было, как он ходит от окна к двери и обратно.
Витя перезвонил в девять. Я передала ему всё, что было. Он вздохнул в трубку, сказал: «Я же маме сразу говорил, надо было ему сказать». Потом помолчал и спросил: «Ты не обиделась?» Я сказала, что нет. Это была правда, хотя и не вся.
Тамара Олеговна потом рассказывала. Ночью она слышала, как он встал и пошёл в ванную. Не зажигая света, постоял над машиной, открыл люк и закрыл. Просто смотрел на барабан.
А утром Игорь спустился к Лидии Андреевне на второй этаж. Сам, без напоминаний. Они поговорили о потолке, который он вызвался побелить, и вернулся он с банкой краски и сказал жене: «Виноват перед ней».
Через неделю Игорь пришёл к нам сам. Без звонка, на автобусе, с «Нивой» он пока не разобрался. Стоял на пороге в куртке, неловко держал руки. В руках был белый конверт. Он положил его на полку для обуви и сказал глядя в стену:
— Тут три платежа. Остальные потом.
В конверте лежало шестнадцать тысяч двести рублей. Со своей пенсии, не с Витиных денег. Купюры были разные: мелкие и крупные, потёртые, разглаженные. Видно, что он копил из того, что остаётся после лекарств.
Про цацки он ни разу больше не вспомнил. Ни тогда, ни на Новый год, ни весной. «Ниву» починил сам, в гараже, с соседом, и потом ещё хвастался, что коробка теперь как новая. Витя возил ему масло.
В мае пришёл десятый платёж. Я распечатала чек, на нём стояла печать магазина и сумма: пять тысяч четыреста. Прижала его магнитом с Соловецким монастырём к дверце нашего холодильника.
Он висит там до сих пор. Бумага на уголке чуть завернулась, и я каждый раз, когда достаю молоко, прижимаю её пальцем обратно.

