Вклад на мне — и семьсот двадцать тысяч мои!
Нина Сергеевна не крикнула, а ударила: ладонью по бордовой папке так, что подпрыгнули чашки. Чайник звякнул крышкой. Старая клеёнка с выцветшими вишнями съехала набок, и из-под неё показался голый деревянный угол стола.
Я стояла у этого стола в пальто. Серое, шерстяное, я так и держала его на сгибе локтя: с порога началось, раздеться не успела. Веранда у свекрови застеклённая, деревянная, из мелких рам. Октябрьское солнце бьёт сквозь них квадратиками, и на полу лежит светлая решётка. Под окнами длинная полка, на ней ряды банок с вареньем и кабачковой икрой, у двери висит связка сушёного перца. Дом стоит на самой окраине Оренбурга, дальше только огороды и степь.
Нина Сергеевна навалилась на стол, подалась ко мне. Короткие тёмно-красные волосы, бордовое вязаное платье, золотые кольца в ушах. Ей шестьдесят один. Пальцы плотно лежали на папке, как на чужом кошельке, и она не сводила с меня глаз.
В плетёном кресле у стены сидела её старшая сестра, Галина Сергеевна. Шестьдесят шесть, седые волосы заколоты на затылке, простое коричневое платье, на плечах тонкий белый оренбургский пуховый платок, из тех, что проходят через кольцо. Приехала из Соль-Илецка погостить на три дня. Чашка с блюдцем замерла у её губ.
Меня зовут Юля, мне тридцать два. Я воспитатель в детском саду. Мой муж Роман работает электриком на подстанции, и сегодня у него смена до восьми, поэтому я приехала одна.
Три года назад мы с Романом решили копить на первый взнос. Он тогда сказал: «Давай не на нас, давай на маму. У неё как у пенсионерки ставка выше, и деньги целее. Нам с тобой лежат на карте, а мы их то на отпуск потратим, то на ремонт». Я сомневалась. Но Нина Сергеевна сама сказала на этой же веранде: «Копите, дети, я сохраню. Это вам на однушку». Я записала её на телефон, голосовым сообщением, потом не стирала.
Пятого числа каждого месяца, в день зарплаты, я переводила ей двадцать тысяч. Из сорока шести, которые мне платят. Нина Сергеевна клала их на вклад в своё отделение банка и приносила нам распечатку. Тридцать шесть раз я нажимала «перевести». Цифру помню наизусть: семьсот двадцать. Мы с Романом ели макароны и ездили в отпуск к его друзьям на дачу.
Всё это время Нина Сергеевна любила повторять, что я ей как родная. Каждое пятое число звонила в обед: «Пришло, Юленька, спасибо, умница». Когда я просила показать, сколько накапало, она отвечала: «Не трогай, пусть растёт, ты что, мне не доверяешь?» Один раз, на втором году, Роман попросил выписку. Она обиделась на неделю. После этого мы не просили.
В сентябре мы нашли однушку. Не новую, на пятом этаже, но светлую, с лоджией. Продавец ждёт задаток, девять дней. Роман позвонил матери на прошлой неделе и попросил закрыть вклад. Она сказала: «Приезжайте, поговорим. По телефону такие вещи не решаются». А сегодня встретила меня у калитки уже с папкой в руках.
Она прокричала про семьсот двадцать, и я ответила:
— Ваши? Там каждый месяц по двадцать — с моей карты.
— С карты! Подумаешь, с карты! — Она опять хлопнула по папке, и клеёнка поехала дальше. — Ты мне переводила? Переводила. Без расписки, без бумаги. Значит, дарила! Вклад на мне оформлен, на мне и деньги! Я на старость копила, на свои кровные!
— Нина Сергеевна, я ни разу не видела, чтобы вы туда положили хоть рубль.
— Тебе не обязательно видеть!
Я смотрела на неё и думала о другом. За три года она ни разу не назвала меня просто Юлей, всегда «Юленька». А сейчас «Юленька» куда-то делась.
— Мы ведь договаривались, — сказала я. — Вы сами говорили.
— Мало ли что я говорила! Я говорила, чтобы вы отстали! — Она повернулась к сестре, и голос у неё сделался жалобным, почти детским. — Галя, ну скажи ей! Ты же знаешь, как я копила! Всю жизнь копила!
Галина Сергеевна молчала. За три дня она сказала мне меньше слов, чем я услышала звона ложечки о стакан. Сейчас она смотрела не на меня и не на сестру, а в окно, где качалась голая ветка яблони. Я видела, как у неё двигаются губы, будто она проговаривает про себя что-то давно заготовленное.
Она опустила чашку на блюдце. Аккуратно, чтобы не разбить. Звякнул тонкий фарфор.
— Нин, — сказала Галина Сергеевна.
— Нин, свои-то ты все в Настин салон вбухала.
Она сказала это сухо и устало, как говорят, когда долго носили тяжёлое и наконец поставили на пол. Нина Сергеевна не ответила. Ладонь на папке дрогнула и поползла вбок, и бордовая обложка осталась лежать одна на выцветшей клеёнке.
— Что ты несёшь, Галя?
— То, что знаю. Два года назад, в марте, ты мне звонила. Плакала в трубку. Сказала: сняла четыреста восемьдесят тысяч, все до копейки, отдала Насте на салон. Просила Роману не говорить, чтоб не нервничал. Я не говорила. Два года.
Я стояла с пальто на локте и не могла понять, куда его положить. Ни кресла рядом, ни крючка. Так и держала.
— Салон на Советской, — продолжала Галина Сергеевна, глядя на сестру. — Ногти, брови. Настя на мастеров занимала, аренду платила из твоих. Он в плюс так и не вышел. Ни через три месяца, ни через год. Ты мне сама в декабре звонила, что аренду опять нечем.
— Настя вернёт! — Нина Сергеевна наконец заговорила, и голос у неё сорвался. — Салон раскрутится, там хорошие мастера! Это вложение!
— Два года раскручивается.
Стало тихо. Только в коридоре тикали часы да что-то шуршало за окном, мышь или ветер. Я смотрела на сестёр и складывала в голове. Свои сбережения свекровь сняла два года назад. А вклад с моими переводами живёт три года. Значит, всё, что на нём лежит, принесла я. Каждый рубль.
— То есть там только мои деньги, — сказала я.
— Проценты мои! — выкрикнула Нина Сергеевна.
— Проценты с чего? — спросила Галина Сергеевна.
Свекровь села. Как-то сразу, не выбирая: на стул у стола, боком, будто ноги перестали держать. Платье собралось складкой на коленях. Она сидела и смотрела на свои руки. Золотые кольца на пальцах казались вдруг тяжёлыми.
Я написала Роману. Одно слово: «Приезжай». Он приехал в половине девятого, не переодевшись, в рабочей куртке с жёлтой полосой. Вошёл на веранду, увидел сначала меня с пальто, потом мать за столом, потом тётю в кресле. Остановился.
— Что случилось?
Я не стала говорить. Достала телефон, нашла голосовое трёхлетней давности и включила. Из динамика зазвучал бодрый голос Нины Сергеевны: «Юленька, копите, не переживайте, я сохраню, это вам на однушку. Я же понимаю, сама через это прошла».
— Я не про то говорила, — сказала Нина Сергеевна, не поднимая головы.
— Про то, мам, — ответил Роман. Он стоял у двери под связкой сушёного перца, и лицо у него было как у человека, который дёрнул ручку и получил дверь в лоб. — Про то. Я тоже слышал, ты мне то же самое говорила. Про салон правда?
Она не ответила. Ответила Галина Сергеевна:
— Правда, Рома. Четыреста восемьдесят.
Он долго молчал. Потом отодвинул от стола стул, сел напротив матери и сказал очень ровно, без крика, чего я не ожидала:
— Я сам Юлю уговорил на твой вклад. Я виноват. Но деньги её. В понедельник едем в банк. Я тебя отвезу.
— Я не поеду.
— Поедешь. Или я один пойду с Юлиной выпиской, и тогда они начнут разбираться, и пойдёт по-другому. Тебе это надо?
В понедельник утром он действительно заехал за ней. Нина Сергеевна двадцать минут сидела в машине у отделения и не выходила. Роман сидел рядом и ничего не говорил. Потом она вышла сама, в пальто и парадной шали, с сумкой в обеих руках, и пошла впереди него, как идут на экзамен.
Вклад закрыли. На счёте лежало семьсот пятьдесят восемь тысяч: мои семьсот двадцать и тридцать восемь процентов. Нина Сергеевна потребовала проценты себе «за хлопоты». Роман хотел спорить, я остановила его по телефону. Сказала: пусть берёт. Мне нужны были сами деньги, не её тридцать восемь.
Семьсот двадцать тысяч в тот же день ушли на мою карту. Продавцу мы внесли задаток за два дня до срока. Однушку Роман настоял оформить на меня: «Так честнее». Я не спорила. Подписывала бумаги, и рука почему-то была тяжёлая.
Настя позвонила в тот же вечер. Кричала, что я разорила мать, что я обещала помочь семье, что я «змея». Я дала ей договорить, а потом сказала: «Настя, я забрала своё». Она бросила трубку.
Нина Сергеевна месяц не брала трубку. Роман ездил к ней один, оставлял пакет с продуктами у калитки, звонил в дверь и уходил. В декабре она наконец вышла, взяла пакет. Сказала только: «Спасибо». Больше ничего.
Галина Сергеевна позвонила мне из Соль-Илецка через неделю после того дня. Дышала в трубку медленно, как человек, у которого давно что-то болит.
— Прости, Юля, что молчала два года.
— Вы сказали, когда стало нужно, — ответила я.
— Поздно.
— Поздно, — согласилась я. — Но не совсем.
В декабре Нина Сергеевна приехала к нам сама, впервые за полтора месяца. Постояла в прихожей и достала из сумки бордовую папку. Положила на тумбочку, как кладут банку с вареньем. Сказала: «Тут ваше». Папка была пустая.
Она лежит у меня в ящике комода, под стопкой детсадовских рисунков. Если открыть, из неё ещё пахнет сушёным перцем с веранды. Выбросить я её так и не смогла.

