Ремонт мой сын сделал! Ты тут ни при чём!
Зоя Сергеевна провела ладонью по новой столешнице так, будто проверяла, нет ли пыли, и оглянулась на меня. На ней был домашний халат, завивка чуть растрепалась от пара, которым ещё пахла кухня: утром мы первый раз включили духовку.
Я стояла в футболке в пятнах от краски, волосы собраны наспех. На стремянке в углу сушились валики. Максим держал дрель и только что сверлил отверстие под рейлинг, когда вошла мать.
— Ну что, — сказала она громко, хотя в квартире были только мы трое. — Вот это я понимаю. Мужская работа. Сынок, ты прямо молодец.
Максим выдавил улыбку и посмотрел на меня. Я молчала. Мне ещё предстояло отмыть кафель от затирки в углу у трубы, туда он не долез.
Мы живём в Саратове, в двухкомнатной на улице Чернышевского. Квартира когда-то была свекровой, потом она оформила её на Максима, «чтобы после меня не делили». Я вписалась сюда после свадьбы, семь лет назад, и семь лет готовила на старой кухне: отклеивавшаяся плёнка, шатающаяся дверца, плита, которая зажигалась только с третьего раза. Зоя Сергеевна любила говорить гостям: «Пусть потерпят, сын всё сделает, как надо».
Сын всё собирался. Весной я села и посчитала. Кухня «под ключ» у фирмы выходила за четыреста, нам было дорого. Максим сказал, что фасады и технику возьмём, а соберёт сам, он же после техникума умеет. На технику и материалы не хватало. Тогда я оформила кредит на себя, в том банке, где получаю зарплату: триста сорок семь тысяч, на два года, платёж каждый месяц девятнадцать тысяч четыреста. Карту зарплатную тоже имею я, я бухгалтер на хлебозаводе.
Максим обещал, что как только сдадут объект, где он работал прорабом, будем платить пополам. Объект задержали. Первый взнос, второй, третий, четвёртый я внесла одна. Квитанции клала в кухонный ящик, тот самый, который он потом снял и выбросил, а бумаги я вовремя переложила в коробку на шкафу.
Зоя Сергеевна ремонт комментировала почти каждый день. «Плитку надо было светлее». «Фартук я бы не ставила». «Зачем вам такая вытяжка». Но когда приходили её подруги, кухня вдруг становилась «нашей, семейной, сын старался». Про кредит она спрашивала один раз, в июле, и, услышав, что оформлено на меня, махнула рукой: «Ну ты же тоже тут живёшь, не в гостях».
В сентябре, когда привезли шкафы, Максим два дня собирал их до ночи. Я подавала ему петли и держала уровень. Зоя Сергеевна в эти дни ночевала у подруги, «чтобы не мешать мужчине». На третий день пришла, поставила на новую тумбу торт и сказала: «Вот видишь, как сын старается для дома». Про то, что я в эти же дни платила поставщику доставку — восемь тысяч семьсот наличными, — никто не вспомнил. Чек я сфотографировала и отправила Максиму в переписку. Он ответил стикером и словом «спасибо».
Кредит я брала не от хорошей жизни и не ради «красиво». Старая проводка на кухне уже сыпалась, один раз выбило автомат, когда кипел чайник и работала стиральная. Электрик сказал: менять надо вместе с ремонтом, иначе бессмысленно. Вот и меняли. Рассрочку магазину не одобрили: она шла на меня, а лимит был занят старым мелким кредитом Максима, о котором он вспомнил уже в банке, в очереди.
Сегодня она пришла не одна — точнее, собиралась не одна. На четыре часа она позвала тётю Любу «посмотреть, как Максим кухню поставил». Перед этим открыла шкаф и стала переставлять мои банки с крупой, чтобы «было приличнее». Я попросила не трогать: там за крупой как раз стояла коробка с графиком платежей, я вечером собиралась внести пятый.
— Ты тут ни при чём, — сказала она уже тогда, ещё не крича. — Не командуй в сыновней квартире.
Я убрала руки. Максим сверлил и делал вид, что шумовая завеса всё решит. Когда дрель замолчала, Зоя Сергеевна уже стояла посреди кухни, как хозяйка на приёмке, и повторила громче, для тёти Любы, которая, возможно, уже поднималась в подъезд, а возможно, ещё ехала.
— Ремонт мой сын сделал! Ты тут ни при чём!
Максим замер с дрелью. Стремянка чуть качнулась. Я вытерла ладонь о футболку и сказала спокойно, глядя не на неё, а на новую столешницу, по которой она только что провела рукой:
— Сделал. В мой кредит.
Зоя Сергеевна засмеялась, коротко и обиженно.
— В кредит! Все теперь в кредитах. Зато руки — его. Не ты же плитку клала.
Она снова погладила кромку, уже ища глазами сына, чтобы он подтвердил. Максим поставил дрель на пол. Лицо у него вдруг стало таким, каким бывает, когда на объекте находят ошибку в смете и уже нельзя свалить на рабочих. Он смотрел не на мать, а на меня, и, кажется, собирался сказать то, что я сама при нём произносить не хотела.
— Мам… она его ещё год платить будет.
Максим сказал это тихо, но на пустой кухне было слышно хорошо. Зоя Сергеевна убрала руку со столешницы, как с горячего.
— Ты что такое говоришь? Я думала, вы вместе…
— Вместе я собирал, — кивнул он. — А договор в банке — на неё. Осталось четырнадцать платежей. Я обещал подключиться после объекта. Объект не сдали. Она платит одна.
Я сняла с верхней полки коробку и поставила на новую тумбу, ту самую, по которой свекровь только что водила ладонью. График, квитанции, договор. Первая страница: заёмщик Татьяна Викторовна Орлова. Сумма: триста сорок семь тысяч. Цель: «ремонт кухни, приобретение мебели и техники». Подписи Максима там не было.
В дверь позвонили. Тётя Люба, с тортом в прозрачной коробке, уже улыбалась с порога: «Ну что, покажете сыновью кухню?» Зоя Сергеевна растерялась. Я впустила гостью, налила чай. Максим сам сказал тёте Любе, коротко и без театра: кухню собирал он, деньги — женины, в кредит. Тётя Люба посмотрела на фартук, на стремянку и только произнесла: «Ну хоть честно». Торт так и простоял неразрезанным до вечера.
После ухода гостьи Зоя Сергеевна долго сидела на табурете и смотрела на свои руки. Потом спросила, можно ли ей помочь хотя бы посуду перемыть, «раз уж я тут ни при чём». Я не стала цепляться к словам. Подала ей губку.
На следующей неделе Максим пошёл в банк и написал заявление на частичное досрочное. Он внёс свои первые семьдесят тысяч — премию, которую наконец выдали за прошлый объект, не за тот, что задерживают. Платёж на мне уменьшился. Договор по-прежнему был мой, и это меня устраивало: я знала, что и кому должна.
Зоя Сергеевна с тех пор приходила без подруг «на приёмку». Один раз принесла новую скатерть и сказала сыну, уже в прихожей, не слишком тихо: «Ты бы раньше сказал. Я людям языком месила». Максим ответил: «Ты не спрашивала, мам. Ты объявляла».
Стремянку мы убрали в пятницу. Рейлинг он всё-таки повесил, уже без дрели в голосе. На столешнице теперь стоит банка с кофе и та самая коробка с квитанциями, только уже не прячется за крупой. Зоя Сергеевна, когда приходит, обходит её стороной. Иногда проводит рукой по кромке — уже не как хозяйка на сдаче объекта, а просто так, проверяя, гладко ли. Гладко. Это мы оба делали. Только платит за гладкость до сих пор в основном тот, кого здесь, по её словам, не было.

