Салон мой! Я клиенток водила — половину выручки мне!
Валентина Геннадьевна приподнялась в моём чёрном кресле и ткнула в меня пальцем так, что накидка на ней хлопнула, как парус. Медные волосы блестели так, как блестят только первые полчаса после сушки. Эту медь делала я. Миска с остатками краски ещё стояла на тележке, и в комнате пахло аммиаком и горячим феном.
Фен гудел у меня в правой руке, круглая щётка торчала в левой. Коричневые волосы в высоком зажиме, чёрный рабочий фартук поверх белой футболки, на рукаве бурое пятно. За окном шёл первый снег, мокрый, он сразу таял на стекле. Серый четверг, три часа дня.
В дверях стояла Наташа, Димина старшая сестра. Тёмно-зелёное пальто нараспашку, в руках бежевое пальто матери и её сумка. Наташа приехала забрать мать к тёте в Березники на юбилей. Они уже опаздывали: мать сначала решила освежить цвет, а потом решила поговорить.
Меня зовут Ольга, мне тридцать три, я парикмахер. Пятнадцать лет за креслом, с восемнадцати. Потом декрет, родилась Соня, ей теперь четыре, она в садике до шести. Выходить в старый салон я не стала: смена с девяти до девяти, да ещё плати за аренду стула. Зато у нас с Димой в Соликамске двушка, и во второй комнате стояли только его зимняя резина и коробки с дачными вещами.
Кресло я взяла в рассрочку на себя: сорок восемь тысяч, двенадцать платежей по четыре. Мойку на стойке выбирала сама и везла на Диминой машине, придерживая за бока на каждой кочке. Тележку, расчёски, фольгу, перчатки докупала понемногу. Дима повесил полку и сказал: «Ну, пробуй».
Первые полгода записывались подруги подруг. Потом пошло само: одна расскажет сестре, та соседке, соседка приведёт маму. Теперь у меня сто двадцать постоянных клиенток. Записи в тетради в клетку, на три недели вперёд. Вывески нет, рекламы нет, на двери только звонок. Выручка около семидесяти тысяч в месяц. Краска, окислитель, фольга и перчатки забирают тысяч девятнадцать, остальное наше с Димой.
Валентина Геннадьевна поначалу ходила по квартире и вздыхала: «Всё в запахах, как на заводе». Потом привела двух своих подруг, Тамару Ильиничну и Зою Павловну. С тех пор любила повторять при любом случае: «Я же тебе клиенток вожу». Раз в три недели садилась в моё кресло. Я не спорила. Это мама моего мужа.
Месяц назад Диме исполнилось тридцать пять. Стол накрыли у свекрови, пришла вся родня. Дядя Коля, муж тёти, спросил, сколько я теперь выручаю. Я не стала скромничать: «Около семидесяти в месяц». За столом присвистнули. Дима налил себе компота, и видно было, что ему приятно. А Валентина Геннадьевна отложила вилку.
— Салон — моя затея. Я Оле сто раз говорила: сделай дома, чем в аренду платить. И клиенток водила. Значит, по справедливости: половина мне. Тридцать пять тысяч в месяц. За идею и за клиенток.
Стало так тихо, что было слышно, как в духовке потрескивает пирог. Дима поперхнулся. Наташа сидела напротив, опустила глаза в тарелку и не подняла их до конца вечера.
Идея, если уж на то пошло, пришла мне в декрете, когда я стригла соседок на кухне за конфеты. Свекровь в ту зиму сказала про вторую комнату одно: «Там бы швейную машинку поставить».
Месяц Валентина Геннадьевна звонила по три раза в неделю. «Когда начнёшь?» «Я в долях не работаю, Валентина Геннадьевна». «Что значит не работаешь, я мать».
Сегодня пришла краситься. Я намешала медь, нанесла, выдержала по часам, смыла, высушила. Только взялась за круглую щётку, а она открыла глаза, увидела в дверях Наташу и решила, что лучшего свидетеля не найти.
Минуты три я слушала в своей комнате, как меня делят. «Сидела бы ты со своими ножницами в парикмахерской у рынка!» «К тебе люди идут, потому что знают, чья ты невестка!» «Тетрадь давай! Я позвоню Тамаре Ильиничне, скажу, пусть теперь платит мне по-родственному!» Наташа не двигалась. Она всю неделю не брала трубку, когда я звонила, а мне отвечала сообщениями: «Оль, я не лезу».
Я выключила фен. В комнате стало слышно, как снег шуршит по стеклу.
— Двух подруг. А клиенток у меня — сто двадцать.
Я не повысила голоса. Перед клиентками я его вообще никогда не повышаю.
Свекровь задохнулась. Пошла красными пятнами, накидка съехала с плеча. Вцепилась в подлокотник и повернулась не ко мне, а к двери:
— Наташа! Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Наташа отлепилась от косяка. Подошла к креслу. Протянула матери её бежевое пальто, ровно, как гардеробщица. Руки у неё не дрожали. Валентина Геннадьевна посмотрела на пальто, потом на дочь и открыла рот для ответа.
— Сама ж второй год тут бесплатно красишься, мам.
Наташа сказала это без злости, как напоминают, что надо выключить утюг. Пальто так и висело у неё на вытянутой руке.
Валентина Геннадьевна повернула голову медленно, всем корпусом. Накидка зашуршала по подлокотнику.
— Что ты сказала?
— Что слышала. Два года ты сюда ходишь раз в три недели. Цвет, стрижка, укладка. Я тебя в марте спросила, где ты так хорошо покрасилась, и ты сама ответила: у невестки, она с родни не берёт. Ещё хвасталась.
Я молчала. Я правда не ждала. Весь месяц, пока свекровь трепала по телефону про справедливость, Наташа не сказала ни слова, и я уже записала её в тех, кто пересидит. А она, оказывается, всё это время помнила, как мать сама рассказывала подружкам про даровую покраску.
— Это другое, — сказала свекровь. — Это семья.
— А половину с семьи брать можно?
Тетрадь в клетку лежала на тележке рядом с миской. Я взяла её просто потому, что руки надо было куда-то деть. Раскрыла на прошлом месяце. Каждые три недели там стояло: «В. Г. — цвет, стрижка». Колонка с ценой пустая. Прайс у меня висит на двери: цвет со стрижкой и укладкой две тысячи пятьсот.
Я листала назад. Прошлая осень, лето, весна, прошлая зима. Пальцем отсчитывала записи, как считают ступеньки в тёмном подъезде.
— Тридцать пять раз, — сказала я. — По две пятьсот. Это восемьдесят семь с половиной тысяч, Валентина Геннадьевна. Я не считала, пока вы сами не начали.
— Я тебя в семью приняла!
— А я вас в кресло. Каждые три недели, с краской, с фольгой, с моими руками.
Наташа усмехнулась уголком рта и сразу убрала усмешку. Я продолжила тише, больше себе, чем им:
— Из семидесяти вам тридцать пять. Девятнадцать на материалы. Нам с Димой остаётся шестнадцать. С этого одевать Соню и ещё делать вам медь бесплатно.
— Дмитрий знает? — спросила свекровь. Полным именем она зовёт сына, только когда сердится.
— Дима знает, что вы красились. Я ему говорила. Он махнул рукой: «Мама есть мама». Он про половину выручки услышал только на своём дне рождения. Вместе с остальными.
Свекровь сидела в чёрной накидке, с идеальной медной укладкой, и вдруг показалась очень маленькой. Подножка у кресла высокая, ноги до неё еле доставали. Так в нём сидят девочки перед школьной стрижкой, а не она.
— Вставай, мам, — сказала Наташа. — Тётя Зоя ждёт, дорога долгая.
— Накидка на мне!
— Потом отдам.
Она поставила мать на ноги, накинула на неё пальто прямо поверх чёрной накидки и застегнула верхнюю пуговицу под подбородком. Взяла сумку. Валентина Геннадьевна на пороге обернулась и успела сказать: «Это ещё не», но Наташа ответила: «Всё, мам», и они вышли. По лестнице простучали каблуки, потом хлопнула дверь подъезда. Я подошла к окну. Они шли к машине, и из-под бежевого пальто торчал край чёрной накидки, как хвост.
Я стояла и смотрела, как снег налипает на медные волосы. Потом подмела пол. В четыре пришла Тамара Ильинична. Сняла пальто, понюхала воздух и спросила, что тут пахнет. Я сказала, что сыро на улице.
Дима пришёл в двадцать минут восьмого. Я рассказала на кухне, всё по порядку, с цифрами. Он сел на табурет и долго тёр лицо ладонями. Потом достал телефон и позвонил матери. Я слышала только его половину.
— Мам, половины не будет. Нет. Цвет и стрижка теперь две пятьсот, как для всех. Хочешь записаться, записывайся через Олю, как все. Не хочешь, как хочешь. Нет, мам, я не прошу. Я говорю.
Он слушал, потом сказал: «Накидку Наташа вернёт», и положил трубку. Посмотрел на меня.
— Я думал, она тебе хоть что-то оставляет.
— Она же мама, Дим.
— Теперь будет по-честному, — сказал он.
Целый месяц в тетради у меня против «В. Г.» стояли одни пустые клетки, потому что она не записывалась. Я не звонила. Потом позвонила Наташа: «Мама хочет в четверг на три. Если место есть». Место было.
Валентина Геннадьевна пришла ровно в три, в том же бежевом пальто. Поздоровалась в потолок. Села в кресло, в новую накидку, которую я ей достала из ящика, и весь час смотрела в окно. Я намешала медь. Руки у меня не дрожали, и за это я себя уважала. Цвет лёг ровно, лучше, чем в первый раз.
Когда я сняла накидку и стряхнула с плеч волоски, она встала, оделась и вышла, не обернувшись. На тележке, под широкой расчёской, остались две тысячные купюры и пятьсот. Я заметила их только после её ухода.
На следующий день Наташа привезла чёрную накидку. Постиранную, отглаженную, сложенную квадратом, в целлофановом пакете. От неё пахло её порошком, чужим, цветочным. Постояла в дверях, отдала пакет и ушла, не сказав ни слова. Я ей и не напоминала.
Деньги из-под расчёски я убрала в ящик тележки, к остальным. Потом открыла тетрадь на сегодняшней записи. В клетке против «В. Г.» я впервые за два года написала цифру: «2500».

