Сто шестьдесят тысяч на пароход?! А нам на ипотеку зажала!
Света выкрикнула это так, что над водой отозвалось. Над Волгой в шесть утра в начале сентября стоит такая тишина, что слышно, как с поручней капает на бетон, и в эту тишину она выложила всю сумму. Сто шестьдесят тысяч. Цифру она знала точно, хотя я ни разу её не называла.
Я стояла внизу, у первой ступеньки трапа. Трап алюминиевый, метров десять, с верёвочными поручнями по бокам, а наверху борт белого теплохода: три палубы, круглые окошки, оранжевые спасательные круги. Утро розовое, как ракушка изнутри. Туман лежит на реке, другого берега не видно. Колёсики моего чемодана ещё докатывались по мокрому бетону и щёлкали на стыках плит, а остановить их я не успела.
Моя дочь Светлана, для всех Света, встала поперёк трапа. Бежевый плащ накинут на домашнюю кофту в мелкий цветочек, я сама покупала её три зимы назад. Пучок наспех, пряди выбились. Одной рукой она вцепилась в канат так, что побелели костяшки, словно трап собирался уйти без неё.
Позади неё, на шаг, стояла Вика, моя внучка, в серой толстовке на два размера больше, с ключами от машины в кулаке. Это Вика привезла мать на пристань. Виктория по паспорту, а с детства умеет молчать, когда рядом кричит Света, и я всегда думала, что это у неё от меня.
Меня зовут Ирина Владимировна, мне семьдесят, живу в Тольятти. Тридцать семь лет я просидела в заводской бухгалтерии, поэтому всё записываю и считаю не в уме, а на бумаге. Мужа, Николая, похоронила в четырнадцатом. Дачу мы с ним строили с восемьдесят седьмого года: сначала сарай с печкой, потом дом. В сентябре шестнадцатого я её продала и отдала Свете пятьсот тысяч на первый взнос по ипотеке. До рубля, без расписки и без процентов. Света плакала у меня на кухне и обещала, что теперь мы будем жить на две квартиры. Эту фразу она сказала один раз.
Мне осталась комната, где зимой дует из-под подоконника, и одно желание, о котором я за всю жизнь вслух говорила дважды. Мама водила меня девочкой на речной вокзал смотреть, как белые теплоходы уходят вниз по Волге, к Астрахани. Я стояла у воды в её платке, который был мне велик, и думала: вырасту и поеду. Выросла. Деньги на поездку я откладывала два раза и два раза отдавала: на Светину свадьбу и на лечение Николая.
В августе мне исполнилось семьдесят. Стол я накрыла сама, на свои: Света сказала, что у них сейчас тяжело, и я не стала напоминать про шестнадцатый год. Пришла родня, восемнадцать человек, сестра Тамара привезла из Самары торт со сливочными розами. Конверты шли по кругу. Света подошла последней, при всех, с рюмкой, поцеловала меня в щёку и вручила розовый конверт с открыткой. Вечером на кухне я пересчитала всё, как кассу: сто шестьдесят тысяч.
Следующим утром я пошла в турагентство возле рынка и купила каюту на двенадцать дней: Тольятти, Астрахань и обратно. Сто сорок восемь тысяч. Двенадцать осталось на фрукты и на то, чтобы не считать копейки на берегу. Билеты выдали в бумажном конверте, я сложила его пополам и спрятала в сумку. Никому не сказала. Не потому что боялась. Просто знала, чем кончится этот разговор.
Три недели Света звонила через день и спрашивала про конверты: «Мам, ты же их не потратила? Мы вместе решим, как лучше». Я отвечала, что всё на месте. Это было почти правдой: пустые конверты лежали в серванте ровной стопкой, я их не выбросила, бухгалтерская привычка.
Вчера вечером Света зашла с пакетом яблок и увидела в коридоре собранный чемодан. Я не стала его прятать. Она спросила: «Куда?» Я сказала: «Еду. Завтра в семь отплытие». Она спросила, сколько. Я назвала, и она ушла, не выпив чаю и оставив яблоки на тумбочке. В пять я вызвала такси и надела жемчужные серьги, которые Николай подарил мне на двадцатилетие свадьбы. Лет десять их не доставала.
Такси развернулось и уехало, а через две минуты на стоянку вылетела Викина машина с горящими фарами. Света выскочила, не закрыв дверцу, и уже через минуту стояла поперёк трапа.
— Сдай билет! Сегодня же сдай! Они обязаны вернуть, я читала!
Я поправила ручку чемодана и ответила тихо, как отвечают в кассе, когда клиент торопится:
— Мне подарили, Света. На юбилей. Вот я и еду.
— Ты там что смотреть будешь? Воду? — Света подалась ко мне через канат. — Вода везде одинаковая! Мы десять лет за эту квартиру платим, а ты по рекам кататься!
Из тумана донёсся гудок, короткий, пробный. Колёсики чемодана замерли. Вика сделала полшага вперёд. Ключи в её кулаке, которые всё это время мелко звякали, будто ей холодно, перестали.
— Мам, это ж ты ей на открытке написала: на мечту. — Вика сказала это тихо, глядя себе под ноги, на мокрый бетон.
Света повернула голову к дочери медленно, как поворачиваются, когда за спиной выключили свет.
— Что?
— Розовая открытка, — повторила Вика. — С золотым букетом. Ты её три раза переписывала. Первые два листа порвала, слово в строчку не влезало. Я рядом сидела, ты сказала, чтоб я не заглядывала.
— Это просто слова! — Света дёрнула канат, и верёвка звякнула о стойку. — Красиво вышло при людях!
Я развернула сложенный пополам конверт с билетами. Открытка лежала там же, между билетами: положила с вечера, чтобы поставить в каюте на столик. Розовая, с тиснёным золотым букетом. В розовом конверте, куда она была вложена, лежало двадцать тысяч. Внутри одна строчка Светиным почерком, ровным, бухгалтерским, в мать. Слово «мечту» подчёркнуто дважды.
Читать вслух я не стала. Света знала, что там. Она посмотрела на открытку так, как смотрят на старую фотографию, где сама себе не нравишься.
— Я не про пароход писала, — сказала она. — Я вообще. В широком смысле.
— В широком — это в каком? — спросила я. — Если бы ты написала «на ипотеку», я сегодня сидела бы дома. У тебя хороший почерк, Света. Ты бы уложилась.
— Ты не понимаешь. Нам до тридцать шестого года платить! Ещё десять лет!
— Понимаю, — сказала я. — Я считаю лучше тебя. В шестнадцатом ты пришла с цифрой, пятьсот тысяч, и я не торговалась. Дачу, которую мы с Николаем строили с восемьдесят седьмого, я отдала за неделю. Назад я не просила ни копейки. Сейчас прошу одного: отпусти канат.
— Твои двадцать тысяч из розового конверта тоже тут, в этих ста сорока восьми, — добавила я. — Так что и твоя доля едет со мной.
Вика заговорила снова.
— Мам, за сентябрь заплачено. В пятницу, в банке. Ты очередь отстояла, я на лавке сидела.
— Вика, не лезь. — Света не прикрикнула, а попросила, и Вика посмотрела на неё внимательно, будто увидела первый раз за двадцать лет.
Туман на воде сдвинулся. Показалась полоска дальнего берега, тёмная и ровная, как линейка. Наверху хлопнула дверь, молодой голос в синей куртке сказал в тишину: «Посадка, пожалуйста», сам смутился, увидев нас, и ушёл обратно.
Пальцы Светы на канате разжимались по одному, как у человека, который слишком долго нёс тяжёлую сумку. Канат качнулся и повис.
— Позвони оттуда, — сказала она в сторону.
— Позвоню, — сказала я. Обещать большего не стала.
Я взяла чемодан за ручку и поставила колёсиками на первую ступеньку трапа. Алюминий отозвался глухо. Вика шагнула помочь, я покачала головой: «Сама».
— Баб, привези арбуз, — сказала Вика.
— Какой?
— Астраханский. Самый большой, какой унесёшь.
— Унесу.
Света уже шла к машине. Плащ распахнулся, из-под него выглянули цветочки домашней кофты. Дверцу она захлопнула только с третьего раза.
Вика задержалась ещё на минуту. Поправила мне воротник плаща, чего никогда прежде не делала, и только потом пошла за матерью. Я смотрела ей вслед и держала руку на холодном канате, который ещё помнил Светину ладонь.
Каюта оказалась на средней палубе, с круглым окошком, как циферблат настенных часов. Открытку я прислонила к графину на столике и первые два дня не знала, куда с ней смотреть.
Первую ночь я не спала. Не от страха: с шестнадцатого года я засыпала, прикидывая, чем ещё закрыть чужой платёж, а закрывать теперь было нечего. Лежала и слушала, как вода трётся о борт, ровно, будто кто-то водит ладонью по железу.
На пятый день я проснулась уже в дельте. Вода стала другого цвета, мутнее и теплее, камыш по обе стороны стоял стеной. Я вышла на палубу в халате, в котором никому никогда не показывалась, и простояла до завтрака. Впервые за много лет я не считала, сколько ещё осталось.
Света позвонила один раз, на девятый день, когда мы шли обратно.
— Мам, как ты? — Голос ровный, чужой. — Сколько там у тебя осталось денег?
— Девять тысяч с мелочью. Остальное съела и посмотрела.
— Всё потратишь?
— Если получится.
Разговор длился сорок секунд. Я засекла, привычка.
На двенадцатый день теплоход встал у того же причала. Вика ждала на бетоне одна, в той же толстовке. Арбуз я купила на набережной в Астрахани у женщины в панаме, и всю обратную дорогу он катался у меня под койкой, девять килограммов.
— Мама знает, что ты сегодня приезжаешь, — сказала Вика. — Сказала, что на работе.
— Пусть будет на работе.
Серьги я сняла только дома, у зеркала в прихожей, и положила в коробочку к фотографии Николая.
Арбуз мы с Викой съели в то же воскресенье, вдвоём, на кухне, ложками прямо из половинок. Косточки она складывала на блюдце ровной горкой, как в пять лет.
Открытка стоит на серванте, прислонённая к хрустальной вазе, лицом в комнату. Слово «мечту» подчёркнуто дважды, и вторая черта у Светы чуть толще первой.

