Я фотографу шестьдесят отдала! Половину — с вас!
Елена Викторовна припечатала ладонью разворот альбома, и шёлковая закладка выскочила из переплёта на пол. Альбом большой, в белой коже, и лежал он на низком столике раскрытым на той странице, где мой папа стоит у загса и вытирает глаза тыльной стороной кисти. Она нависла над ним в бордовом плаще, даже не расстегнув пояс, как будто заскочила на минуту. Тёмно-каштановое каре, золотые кольца в ушах, помада точно по контуру. Она всегда так выглядит, когда собралась говорить о деньгах.
Я стояла напротив и держала пустую белую коробку от альбома. Поставить её было некуда: на столике альбом, на табурете сумка свекрови, а пол застелен белой бумагой, которая спускается с самого потолка и стелется дальше по полу. Ступать на неё в уличных сапогах мне не хотелось.
Студия — это комната в Витиной квартире в Красноярске. Он сам её переделал: рулон бумаги вместо стены, два осветителя на стойках, высокий деревянный табурет, полка с объективами. Окно одно, свет в нём серый, октябрьский. Витя стоял у ближнего софтбокса с камерой на груди. Ему двадцать четыре, чёрные кудри, чёрная футболка, всегда немного мятая. Младший брат моего мужа Коли. Он снимал нашу свадьбу в сентябре с восьми утра и до последнего танца, и сегодня я приехала за готовым альбомом. Коля не смог, у него смена до семи. Свекровь вызвалась поехать со мной «посмотреть на красоту». Я ещё удивилась: давно ли ей интересна красота.
Меня зовут Ксения, мне двадцать семь. Я бухгалтер в строительной фирме и цифры люблю за то, что они не врут.
Расходы на свадьбу мы делили за два месяца до неё, у нас на кухне, обе семьи за одним столом. Ресторан на шестьдесят гостей, двести восемьдесят тысяч, взял на себя мой папа. Михаилу пятьдесят шесть, он мастер на ТЭЦ, а по выходным возится с пчёлами. Эти деньги он копил три года и положил на стол в конверте, не пересчитывая второй раз. Со стороны жениха были роспись, машины и фотограф. Свекровь сама сказала: «Фотографом возьмём Витю, у него своя студия. По-семейному шестьдесят тысяч, мы платим». Папа спросил, не дорого ли для своих. Она ответила: «Хороший мастер дёшево не работает, Миша. Не волнуйся». Он кивнул, и про это больше никто не говорил.
Елена Викторовна вообще любит, чтобы всё шло через неё. Список гостей со стороны жениха она правила по ночам и присылала мне голосовые по пять минут. Моё платье оценила одним словом: «Скромненько». Папа хотел сам съездить к Вите и отдать ему хоть что-нибудь за работу, хоть на новый объектив, но свекровь замахала руками: «Не вздумай, обидишь парня, это родня, мы сами разберёмся». Он послушался. А на свадьбе она подняла бокал и сказала: «Мы для молодых ничего не жалели». Рядом сидел мой папа, у которого в кармане пиджака лежал пустой конверт из-под ресторана. Он улыбнулся и тоже поднял бокал.
Сегодня в студии Елена Викторовна листала страницы быстро, двумя пальцами, как чужие квитанции. Тётки из Минусинска, бабушка в кружевном воротничке, папа с мокрыми глазами у загса, папа с рюмкой, папа танцует со мной. Её сторона занимала меньше. Губы у неё шевелились, и я видела, что она считает развороты. Наши, наши, наши, свои, наши. Потом она захлопнула рот и хлопнула по альбому.
— Ты видела, сколько здесь вашей родни? — сказала она. — Половина альбома про вас! А я фотографу шестьдесят отдала. Значит, по-честному, пополам. Тридцать тысяч с вашей стороны, Ксюша, и мы в расчёте.
Я ответила спокойно, потому что при ней научилась отвечать только так:
— С нас? Ресторан папа оплатил. Весь, до копейки.
— Ресторан — это ресторан, не путай! — Она тряхнула головой, кольца звякнули. — Ресторан он сам захотел, от щедрости. А фотограф — работа, это отдельный счёт. Хорошие снимки стоят денег. Или вы думаете, это всё само получается?
Я поставила пустую коробку на край столика, чтобы руки были свободны, и достала телефон. Не затем, чтобы спорить. Хотела позвонить папе: пусть скажет ей сам. Он ждал эти фотографии целый месяц и собирался повесить одну над диваном. Палец уже нашёл его имя.
Тут я заметила Витю. Он не двигался с самого начала, стоял у софтбокса как столб. Теперь он снял руку со стойки и положил на камеру у себя на груди, закрыл ладонью весь объектив. Мать стояла к нему спиной. Витя смотрел на её затылок, на бордовый воротник, и у него дёргался уголок рта.
— Витя, — сказала Елена Викторовна, не оборачиваясь, — не лезь. Мы с Ксюшей разговариваем.
Он глубоко вдохнул, и я услышала, как скрипнул ремень камеры у него на шее.
Витя сказал это негромко. Не повернул головы, не шагнул вперёд, только пальцы на камере сжались так, что побелели костяшки.
— Ты мне ни рубля не дала, мам. Я в подарок снимал.
Ладонь Елены Викторовны поднялась с альбома не сразу. Сначала она ещё немного водила ею по белой коже, будто разглаживала скатерть, и только потом оторвала. На обложке остался влажный мутный след. Она повернулась к сыну, вместе с плащом, медленно, всем телом.
— Что ты сказал?
— Что снимал Колину свадьбу бесплатно. Пятнадцать часов, с восьми утра. Брату в подарок. Я ему ещё в августе сказал, он, наверное, тебе не передавал.
— Мы же договорились! — Она вдруг перешла на шёпот, словно нас в комнате не было. — Ты обещал, что про деньги ни слова!
— Я обещал не лезть, когда ты со сватами про это говоришь. Я не лез. Стоял в уголке и думал: ну хочет мама, чтобы перед ними вышло прилично. Ты же сама просила: «Скажем, что платим, а ты молчи». Но ты у Ксюши тридцать тысяч просишь. За мою работу, которую я никому не продавал.
Я положила телефон экраном вниз на столик. Папе звонить уже не требовалось. Всё, что он хотел бы услышать, было сказано, и сказала это не я.
Потом Витя рассказал мне, как это началось. В августе мать приехала к нему в студию с пакетом яблок и сразу села на табурет. Сказала: «Сватам скажу, что мы тебе платим. Шестьдесят, по-родственному. Так положено, чтобы нас не считали бедными. А ты не позорь меня и в разговоры не лезь. Деньги потом, когда свадьба отгремит». Он спросил: «Потом — это когда?» Она ответила: «Не лезь, Витя». Он и не полез.
— Я хотела как лучше, — сказала Елена Викторовна, и голос у неё стал тонким. — Чтобы они не думали, что мы приживалы. Свой сын снимает, а мы ни копейки? Что люди скажут? Что мы нищие?
— Мой папа два раза предлагал заплатить Вите сам, — сказала я. — Вы ему ответили, что обидит.
Она молчала. Я смотрела на её руки: на левой дрожал браслет от часов, на правой всё ещё белел след от кожи альбома.
— Елена Викторовна, — сказала я, — а если я вам сейчас переведу тридцать тысяч, вы куда их отнесёте?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Только то, что Вите вы их всё равно не отдадите.
— Деньги ты мне в глаза не показывала, — добавил Витя. — Ни шестьдесят, ни шесть.
Она взяла с табурета сумку. Протянула руку к альбому, но остановилась, как перед горячим чайником, и отдёрнула. Повернулась к двери. В коридоре хлопнули створки шкафа, дальше замок, и в студии стало слышно, как гудит один из осветителей, который никто не выключил.
Витя сел на деревянный табурет. На нём в сентябре сидела я, в белом халате, с накрученными волосами, пока он двигал свет на моих руках. Он потёр лицо ладонью.
— Прости, Ксюш. Надо было сказать сразу.
— Ты же обещал ей.
— Обещал. Не думал, что она дойдёт до такого.
Мы закрыли альбом и уложили его в белую коробку. Витя положил сверху флешку. «Тут все кадры, и те, что не вошли. Отдай папе, пусть выберет, какие повесить».
Коля слушал вечером на кухне и не перебивал. Спросил только: «Сколько она попросила? Тридцать?» Я кивнула. Он взял телефон, и я увидела, что руки у него дрожат. Поэтому он включил громкую связь и положил телефон на стол между нашими чашками.
— Михаил Иванович, это Коля. Простите за маму. Я не знал, что она так…
— Не извиняйся, ты не при чём, — сказал папа. По голосу было слышно, что он сидит у себя на балконе и курит, хотя бросил в мае. — А за такие фотографии я бы сам заплатил. Спроси у брата, сколько. Я рассчитаюсь.
— Он не возьмёт.
— Тогда иначе, — сказал папа и положил трубку.
Через неделю он заехал к Вите. Привёз трёхлитровую банку мёда со своей пасеки в Емельяново. Витя рассказывал, что открыл дверь, а там человек в рабочей куртке с банкой в обеих руках, и ничего не говорит. Поставил банку на пол у порога, пожал руку и уехал. Она до сих пор стоит у Вити на полке рядом с объективами, нетронутая. Он говорит, что жалко начинать.
Свекровь две недели не разговаривала с младшим сыном. Коля носил ей продукты и возвращался с одним и тем же ответом: «Занята». Витя про неё не спрашивал.
Потом она позвонила ему сама. Я как раз сидела у него на кухне и видела, как он смотрит на экран: три гудка, четыре. На пятый ответил. Она сказала: «Мне надо распечатать одну фотографию. Какую, скажу, когда приеду». И всё.
Приехала в четверг, в том же плаще. Витя открыл на мониторе весь альбом, и она долго листала его, снова двумя пальцами. Остановилась на кадре со ступенями загса. Они с папой стоят по бокам, а между ними мы с Колей. Сентябрьский ветер, у неё выбилась прядь. Она смотрит не в камеру, а на папу, и кажется, что вот-вот скажет ему что-то обычное, про погоду.
— Вот эту, — сказала она. — Двадцать на тридцать.
Витя напечатал и вставил снимок в картонное паспарту. Она взяла в руки и не стала разглядывать.
— Сколько с меня?
— Пятьсот, — ответил Витя. — Печать и паспарту.
Она достала из кошелька пятисотку, положила на полку возле объективов, ровно, углом к краю. Больше ничего не сказала. Витя потом признавался, что хотел ответить что-нибудь умное, а сказал только: «Аккуратнее, не загни».
В декабре мы поехали к ней на Новый год. На серванте, между сахарницей и вазой с сухими розами, в картонной рамке стояла та фотография. Стояла ровно, точно её выравнивали по линейке. Про альбом никто не заговорил. Витя резал торт.

