Машину на сына переписывай! Приданое — в семью мужа!
Галина Фёдоровна встала между мной и машиной, как шлагбаум. Чёрные крашеные волосы в высоком пучке, бордовое платье без рукавов, золотые серьги ходили ходуном от крика. Правую ладонь она подставила мне под кулак, открытую, пальцами вверх, как кассир, который ждёт сдачу.
В кулаке у меня был ключ. Я прижимала его к груди так, что зубцы впивались в ладонь сквозь футболку.
Двор частного кирпичного дома под Ставрополем, зелёные железные ворота, конец лета, десять утра. Над бетонной дорожкой виноградная беседка, гроздья ещё зелёные и тяжёлые, как гири. На пластиковом столе миска абрикосов, которые мы никак не доедим. Под лозой стояла белая «Веста», без значков, ещё чужая для двора. А на капоте две выцветшие ленты, белая и бордовая. Две недели назад Галина Фёдоровна сама завязала их на капот и сама запретила снимать: месяц нельзя, примета.
Дима стоял у переднего колеса в мокрой серой футболке с жёлтой губкой в руке, с которой капало на кроссовки. У ног ведро с мыльной водой. Он мыл машину с семи утра, чтобы я поехала на смену чистой.
Меня зовут Настя, мне двадцать пять. Я работаю медсестрой в Михайловске, от нас сорок минут, последний автобус уходит в шесть вечера, а смена у меня до полуночи. Машина нужна мне для работы, а не для красоты.
Эту машину мне подарил папа. Игорь, дальнобойщик. Мамы у меня нет с пятнадцати лет, и он поднимал меня один, между рейсами. Три года он копил на «Весту»: не покупал себе куртку, ночевал в кабине, чтобы не платить за гостиницу на трассе, считал каждую копейку, которую можно не потратить. Миллион триста пятьдесят тысяч. На свадьбе он вложил ключ мне в ладонь, закрыл мои пальцы своими и сказал: «Тебе. Чтобы в декабре не ждала автобус». Оформил на меня. Я видела бумаги.
Дима, мой муж, человек не плохой. Он слесарь в автосервисе, руки золотые, а голос в присутствии матери пропадает. Что сказала Галина Фёдоровна на сватовстве, я здесь повторять не буду. Скажу только, что после этого папа простоял у калитки минуту, ломая в пальцах спичку, и всю дорогу домой не включал радио. Дима сидел за столом и смотрел в тарелку. Я тогда решила: один раз, она волновалась.
Жили мы теперь во времянке во дворе свекрови: две комнаты и летняя кухня. Своё жильё нам не по карману, копим, пока терпим. У Галины Фёдоровны в доме правило: ключи висят в прихожей на одном гвозде. Все. От ворот, от погреба, от времянки. В первую неделю я там свою связку и оставила, потому что так принято. На второй обнаружила, что без нас во времянку заходили и переставляли мою посуду. Свою связку я с тех пор ношу при себе.
Через две недели после свадьбы за ужином она сказала, раскладывая котлеты: «По нашему обычаю приданое идёт в семью мужа. Машину перепишем на Диму. В понедельник в десять Тамара Васильевна нас примет, она нотариус, я с ней договорилась. Ключи будут висеть в доме, чтобы не терялись». Дима жевал помидор и не поднял глаз. Я тоже не стала при ней отвечать. Вчера вечером она положила на мой стол папку с бумагами.
Ночью я не спала. Утром вышла из времянки с ключом в кармане, а она уже ждала во дворе, в нарядном платье, как на допросе.
— Ключ давай. Чего стоишь?
Я не отдала. За спиной у меня были ворота, впереди она, и отступать было некуда. Тогда она закричала.
Я ответила, не повышая голоса, потому что не умею иначе:
— Не перепишу. Папа на неё три года в рейсах копил.
— Что значит не перепишу?! — Галина Фёдоровна шагнула ближе, и её ладонь почти упёрлась в мой кулак. — Ты в нашу семью вошла! У вас там, видимо, без матери так воспитывают: что дали, то моё. Отец твой раз в месяц дома бывает, чему он тебя научил?
— Тому, что подарки не отдают.
— Подарки! — Она засмеялась высоко и зло. — Подарил, чтобы нас унизить: нате вам, мы не нищие. А машина стоит в нашем дворе. Значит, наша. И нечего тут!
Бордовые ленты на капоте шевелились от ветра, и от этого казалось, что машина тоже слушает. Абрикосы в миске гудели осами. Я чувствовала, как у меня трясётся нога, и ставила её на бетон плотнее.
Дима всё это время не шевелился. Я уже не ждала от него ничего, как не ждут от стены. Но с губки у него на кроссовку падали капли, часто, одна за другой, а он их не замечал. Он смотрел на мать. Не на меня, не на машину. На мать, и лицо у него было такое, какого я в нём ещё не видела.
Он бросил губку в ведро. Вода выплеснулась на бетон, но он и этого не заметил. Сказал негромко и очень отчётливо, как говорят, когда долго репетировали:
— Мам, ты её отца на сватовстве голодранцем назвала.
Галина Фёдоровна не сразу убрала руку. Она ещё секунду держала ладонь открытой, как будто разговор продолжался и она ждала, что я положу в неё ключ. Потом пальцы медленно сжались.
— Что? — сказала она.
— При всей родне. За столом, — сказал Дима. — Ты сказала: «От таких разве табуретки в приданое дождёшься». И засмеялась. Тётя Люда тоже засмеялась.
— Это была шутка!
— Он стоял у двери с рюмкой, которую ему никто не наполнил. Приехал из рейса в тот же день, не выспавшись, в чистой рубашке, которую в кабине гладил под матрасом. Я это знаю, мам, потому что Настя мне потом рассказала. А я сидел и смотрел в тарелку.
Он замолчал. Было слышно, как в ведре оседает пена. Галина Фёдоровна оглянулась на ворота, потом на дом, где в окне кухни шевельнулась занавеска: соседка с той стороны всегда смотрит.
— Полгода я молчал, — сказал Дима. — Думал, пройдёт. Думал, ты сама поймёшь, что неправа. Не поняла. Ты теперь хочешь забрать у него машину. Не табуретку, мам. Машину. За которую он три года мотался по двадцать часов.
— Я не забирать, я по обычаю!
— Обычай? — Он вытер руки о футболку. — По какому обычаю хозяйка при гостях зовёт сватов голодранцами?
Она опустила руку. Совсем. Ладонь, которая только что требовала, повисла вдоль платья, как чужая. Я смотрела на неё и вдруг заметила, что у неё на пальце облупился лак. На правой руке, на безымянном. В девять утра она красилась, выбирала платье, а лак не поправила.
— Значит, мне в своём дворе слова нельзя? — спросила она. Голос у неё был уже тоньше.
— Слова можно, — сказал Дима. — Ключи нет.
Она посмотрела на ленты на капоте, потом на меня, потом на сына. Развернулась и ушла в дом. Дверь не хлопнула: придержала рукой, прикрыла почти беззвучно, и в этой тишине было хуже, чем в крике.
Мы остались во дворе вдвоём. Я всё ещё держала ключ у груди. Разжала пальцы, на ладони остался красный отпечаток зубцов. Дима подошёл, остановился на шаг дальше, чем обычно, и сказал:
— Прости. Я должен был сказать тогда.
— Должен был.
— Знаю.
Он достал телефон и позвонил нотариусу Тамаре Васильевне. Я слышала, как он вежливо сказал, что в понедельник они не придут и что документы не понадобятся. Положил трубку, взял со стола абрикос, понюхал и положил обратно.
В ту ночь он сидел на краю кровати во времянке и не ложился. Я думала, он будет оправдываться, но он заговорил про тарелку. «Там был холодец, — сказал он. — Я смотрел на него весь вечер. До сих пор не могу есть». Я не знала, что ответить, и просто сдвинулась, чтобы он сел ближе.
В понедельник утром гвоздь в прихожей у свекрови оказался пустым. Галина Фёдоровна сняла с него все ключи и ушла с ними на рынок. Вечером она положила нашу времянкину связку на пластиковый стол во дворе, рядом с миской абрикосов. Ничего не сказала. Я забрала связку и тоже ничего не сказала.
Ужинали мы теперь отдельно. Дима носил ей в дом то хлеб, то молоко, и возвращался тихий. Однажды я спросила, о чём они говорят. «О погоде», — ответил он. Потом, подумав, добавил: «Она ни разу не сказала слово «приданое».»
Дальше я рассказываю быстро, потому что ничего громкого больше не было. Через три недели мы переехали. Сняли однушку в Ставрополе, на Доваторцев, на пятом этаже без лифта, восемнадцать тысяч в месяц. Галина Фёдоровна помогать с вещами не вышла. Стояла на крыльце, пока Дима грузил коробки в «Весту», и считала, сколько раз он пройдёт мимо неё.
Папа вернулся из рейса через четыре дня, как раз к своему дню рождения. Дима поехал к нему один, без меня, с тортом. Что он там говорил, я знаю в двух версиях, его и папиной. Папина короче: «Сказал, что был не прав. Торт хороший».
На Пасху Галина Фёдоровна позвонила моему отцу сама. Номер ей дал Дима. Она сказала: «Игорь, Христос воскресе». Он ответил: «Воистину». Минуту оба молчали. Потом она спросила, не хотят ли сваты приехать в гости на пирог. Он сказал, что подумает, и подумал два дня.
Машина осталась на мне. На свадебные ленты Дима один раз посмотрел и ничего не сказал. Я сняла их сама, ещё в то утро во дворе. Месяц ещё не прошёл, но мне было всё равно. Свернула каждую в колечко: белую и бордовую. Положила в бардачок, под техпаспорт и пачку салфеток. Они лежат там до сих пор. Когда я ищу очки от солнца, колечки выпадают мне на колени.

