Квартира моя! С февраля платите восемнадцать тысяч — или съезжайте!
Любовь Ивановна стояла во главе стола с поднятым хрустальным бокалом, и шампанское в нём ходило волнами от её крика. Тёмно-красное бархатное платье, брошь с камушками, каштановые волосы уложены мягкими волнами: с утра сидела в парикмахерской. Она смотрела на меня сверху вниз через миску с мандаринами, как смотрят со сцены. До курантов оставалось минут сорок.
Я стояла по другую сторону стола, в простом синем платье, и держала на весу два ключа, связанные выцветшей красной ленточкой. Подняла их, когда она начала кричать, и сама не знаю зачем. Наверное, чтобы они были видны.
Рома, младший брат моего мужа, сидел сбоку с вилкой в руке. На вилке кусок холодца. Он так и не донёс его до рта.
Мой муж Павел, Паша для своих, за десять минут до этого вышел из комнаты: свекровь попросила принести с балкона банку маринованных помидоров, и он пошёл в одной рубашке на мороз. Дверь на балкон у них тугая, от неё на кухне с трудом слышно, что делается в комнате.
Стол был такой, как каждый год в Ставрополе: оливье, холодец, селёдка, мандарины горкой, открытая бутылка шампанского и хрусталь, который достают раз в год. В углу искусственная ёлка с тяжёлыми стеклянными шарами и тёплой гирляндой. Бордовые шторы, торшер. Всё то же самое, что и год назад.
Год назад, в такую же ночь, Любовь Ивановна встала так же, во главе стола. Родни тогда набилось человек двенадцать: её сестра Зинаида с мужем, кума Лариса, двоюродные племянники, Рома, мы с Пашей. Она постучала вилкой по этому же бокалу и сказала, что дарит нам однушку своей покойной матери. Достала из кармана платья ключи на красной ленточке, в какую заворачивает подарки, и вложила Паше в ладонь. «Живите, делайте ремонт. Мать бы порадовалась». Зинаида зааплодировала первой. Паша заплакал. Я тоже.
Однушка стояла пустая восемь лет. Обои в жёлтых пятнах, проводка искрила, в ванной не было слива, а на кухне у плиты просело всё покрытие. Мы с Пашей до этого снимали за семнадцать тысяч в месяц, и своя дверь, пусть даже такая, казалась мне подарком на всю жизнь.
Ремонт обошёлся в четыреста шестьдесят тысяч. Двести десять наших накоплений и двести пятьдесят кредита, который оформила я, потому что Паше банк отказал. Мы поменяли проводку, настелили пол, выложили плиткой ванную. Я клеила обои сама, по ночам, после смены. В мае переехали со съёмной.
Про дарственную Любовь Ивановна говорила: «После праздников». Потом: «После Восьмого марта». Потом: «После майских, там справки собрать надо». Каждый раз находилось своё «после». Я не торопила, мне казалось неудобно просить бумагу на подарок.
Было в той однушке одно, что я не поняла. Окна. Белые пластиковые окна, новые, стояли ещё до нас, а всё остальное выглядело, как после потопа. Я спросила свекровь, кто их поменял. «Знакомые мастера, по скидке», — сказала она и махнула рукой, мол, не твоя забота.
А сегодня Любовь Ивановна подняла бокал и крикнула про восемнадцать тысяч. Крикнула громко, чтобы слышали все, хотя слушать было некому, кроме нас троих.
— Знакомые у меня за неё двадцать пять дают! — Бокал в её руке опасно накренился. — Двадцать пять, а с вас по восемнадцать, это ещё по-родственному! Дарственной нет? Нет. Значит, и дарить было нечего! Ключи я вам просто дала пожить, пока не передумаю!
— Вы её при всех дарили. Год назад, с этим же бокалом.
Я сказала это тихо, потому что горло перехватило. Руку с ключами не опустила. Красная лента свисала с моих пальцев и покачивалась.
— При всех! — передразнила она. — Мало ли что я за столом скажу, шампанское выпито, что ли? Слова ветер. Ремонт сами захотели, сами ковырялись! Я вас не просила стены красить!
Рома молчал всё это время. Двадцать семь лет, младший, мамин любимчик. Он не смотрел на меня и не смотрел на ёлку. Он смотрел на мать, и лицо у него было такое, будто он давно ждал этого момента и никак не мог решить, хочет ли его дождаться.
Он положил вилку на тарелку. Не стукнул, не бросил. Положил зубцами вниз, так что холодец остался на ней нетронутым. Потом поднял глаза и посмотрел на мать так, как смотрят на человека, которого пора перестать защищать.
Он сказал это ровно, как читают по бумаге, без дрожи:
— Мам, мне ты её тоже дарила. Мы там окна ставили.
Любовь Ивановна открыла рот. Бокал в её руке так и стоял поднятым, только шампанское вдруг пошло рябью, и пузырьки поднялись к краю. Она не сделала ни глотка, не поставила его на стол. Просто стояла, как стоят на остановке, когда автобус ушёл.
— Рома, ты что при людях…
— Каких людях, мам? Вот люди. Настя. Больше никого нет.
Он встал, отодвинул стул и сунул руки в карманы. Я заметила, что он совсем не пьяный. За весь вечер выпил один бокал, и тот доливал компотом.
— Два года назад. На Пасху. Ты мне ключи дала, помнишь? Сказала: «Рома, ты у меня младшенький, живи, обживайся». Мы с Леркой поставили окна. Девяносто тысяч, пополам. Три месяца Лерка там обои выбирала. А потом ты приехала и сказала, что у тебя на квартиру другие планы. И ключи забрала.
— У меня были причины…
— Какие? Что Лерка тебе не нравилась? Что мы там прописаться могли?
Свекровь молчала. Мне показалось, что она сейчас скажет «да», но она сказала другое:
— Ты никогда не говорил, что обижен.
— А ты спрашивала? — Он улыбнулся, но улыбка вышла кривая. — Я думал, это со мной одним такое. Потом смотрю, а Настя с Пашей в той же квартире обои клеят, и на их окнах стоят мои стеклопакеты. И молчу. Год молчу.
У меня похолодели руки. Все эти окна. Я ведь спросила тогда, кто их поменял, и стояла, любовалась, как свет ложится на пол, который я сама настелила. А рядом стоял человек, который знал, чьи они на самом деле.
В дверях послышался шорох. Вернулся Паша, с банкой маринованных помидоров в одной руке и с красными от холода ушами. Он стоял и смотрел то на мать с бокалом, то на брата, то на меня с ключами.
— Что тут?
— Паш, — сказала Любовь Ивановна и повернулась к нему, словно ухватилась за поручень. — Скажи брату, что он несёт. Мы же вместе решили, что квартира останется мне, пока вы не оформите…
— Мы вместе ничего не решали, — сказал Паша. Банку он поставил на комод, осторожно, чтобы не стукнула. — Ты мне при двенадцати людях ключи вручила. Я тогда плакал, мам. Я эту ночь запомнил на всю жизнь.
— Я тебе их не вручала, а дала на время!
— При Зинаиде? При тёте Ларисе? Хочешь, позвоним им прямо сейчас? Новый год на дворе, они не спят.
Это слово «позвоним» подействовало лучше всякого крика. Любовь Ивановна поставила бокал на скатерть. Рука у неё дрожала, и из бокала плеснуло на салфетку. Часы на серванте показывали без пятнадцати двенадцать.
Я принесла из спальни, где мы оставили сумку, папку с чеками. Положила на стол между оливье и мандаринами.
— Здесь триста тысяч, — сказала я. — Только то, что подтверждено. Материалы, чеки, переводы. Остальное, сто шестьдесят, это работа мастеров. Тем платили из рук в руки, на бумагах нет ничего. Я за них не прошу.
— Ты мне чеки совать будешь? — прошипела она.
— Не буду. Просто положила. Хотите смотреть, смотрите.
Она не посмотрела. Села. Первый раз за вечер опустилась на стул, и бархат платья смялся на сиденье. Я увидела, что брошь на груди перекосилась и держится на одной застёжке.
Шампанское так и осталось стоять, и пузырьки в нём погасли задолго до полуночи. Куранты никто не слушал. Паша вышел с Ромой на лестничную площадку и вернулся через двадцать минут, и по лицам было видно, что они не молчали.
Мы съехали в марте. Не в феврале, как требовала свекровь, а в марте, и не потому, что она позволила: просто Паша сказал, что найдёт квартиру до конца зимы, и нашёл. Но прежде чем мы взяли первый чемодан, Любовь Ивановна написала расписку. Паша стоял над ней, как когда-то она над нами с ключами, а Рома сидел рядом и ждал. Триста тысяч за ремонт, не позже конца августа следующего года. Подписала дважды: в начале и в конце, на всякий случай, чтобы никто не придрался.
Рома от своих девяноста тысяч отказался. «Мне не надо, — сказал он. — Мне надо было, чтобы вы знали».
Платила свекровь не сразу, и каждый перевод приходил с коротким «Получила?» без подписи. Я отвечала: «Получила». Последний пришёл в августе, ровно в срок.
Однушку она сдаёт. За двадцать пять тысяч, как и хотела. Через Рому я знаю, что в ней теперь живёт семья с девочкой, и девочка нарисовала на тех самых окнах фломастером ромашку, хозяйка потом ругалась.
Мы живём на Доваторцев, в съёмной двушке на втором этаже, с окнами во двор. Платим двадцать две тысячи. Кредит я закончу выплачивать осенью.
Красную ленточку от ключей я не выбросила. Она потёртая, с махрящимся краем и чуть выцветшая на сгибе. Я перевязала ею папку с чеками. Папка лежит на шкафу в нашей спальне, рядом с коробкой для ёлочных игрушек.

