Дом снесли, мне копейки дали! Берите кредит на мою квартиру!
Тамара Ивановна выбросила руку к куче серых брёвен так, будто показывала место преступления. Вязаный берет съехал у неё на ухо. Сумку она прижимала локтем к боку, как прижимала везде, даже на пустыре.
Пустырь. Другого слова нет. В частном секторе Иркутска ещё месяц назад стоял дом, а теперь лежали брёвна и битый кирпич, и жёлтый экскаватор замер с опущенным ковшом, как будто ушёл на обед и не вернулся. Позади синий строительный забор. Из прежней жизни остались яблоня, лавка и зелёная калитка на двух столбах, без забора. Калитка стояла и держалась, будто за ней по-прежнему был двор.
Я стояла у калитки. Под мышкой у меня был резной наличник, белый, с лепестками и бегущей волной по краю. Свекровь позвонила в среду: «Приезжайте с Ириной, пока бульдозер всё не стёр. Наличники заберёте, память всё-таки». Этот я вытаскивала из-под плит сорок минут. Ногти сорвала.
Под яблоней стояла Ирина, золовка. Бежевое пальто, белый шарф, гладкое тёмное каре. Она крутила на пальце связку новых ключей, ещё блестящих, один брелок в заводской плёнке. «Привет» мне она сказала и больше не сказала ничего. Весь час смотрела на эти ключи.
Меня зовут Настя, мне тридцать восемь. Мой муж Денис, сын Тамары Ивановны, сорок один год, сегодня на смене на ТЭЦ. У нас двушка и двое детей: Артёму двенадцать, Даше восемь. Я работаю администратором в стоматологии.
Дом построил свёкор Николай в восемьдесят втором. Своими руками, и наличники вырезал сам. Восемь лет назад его не стало, и Тамара Ивановна осталась в доме одна. Весной в переулок пришёл застройщик, выкупали весь квартал. Она съездила в офис без нас. Вернулась с лицом человека, которого обокрали. «Копейки дали. На комнату не хватит. Куда я теперь, на вокзал?»
На вокзал она не пошла. Она пошла к нам. В апреле её диван и три сумки встали в детской. Артём и Даша с тех пор спят вдвоём на раскладном кресле в зале, под телевизор. Полгода.
В мае она взяла у Дениса двести тысяч. «На переезд и лекарства». Мы копили их на ванную: плитка там отваливается кусками. Денис снял деньги с накопительного и отдал ей в руки при мне. Она пересчитала и ни разу не сказала «спасибо». Лекарства у неё: таблетка от давления за сто восемьдесят рублей и валерьянка.
Потом пошло как обычно. На нашей кухне она мыла посуду не так, как я. Переставила кастрюли. Дашин рисунок со стены сняла, повесила иконку. «Пока я здесь, порядок будет мой». Ирина приезжала по воскресеньям, привозила торт, гладила мать по плечу: «Мамуль, как ты?» — «Плохо, Ирочка. Невестка меня съела».
Артём перестал звать к нам друзей. Даша рисовала на полу в коридоре: в зале телевизор, в детской бабушка молится. По ночам Тамара Ивановна включала передачи на полную громкость, «уши не те».
Съела. Я промолчала. Сказала себе: дотерпим до осени, получит расчёт, купит что-нибудь на окраине, съедет.
Ирина в мае говорила, что взяла квартиру в новом квартале. Ипотека, взнос накопила. Я тогда подумала: накопила? Человек, который каждую осень меняет сумку? Но удивилась и забыла. Неделю назад ей выдали ключи. Вот эти.
Сегодня Тамара Ивановна развернулась ко мне всем телом и продолжила на весь пустырь:
— Нашла я однушку. Миллион пятьсот не хватает. Оформляйте кредит на Дениса, ты поручителем. Тридцать тысяч в месяц, вам что, много? Я вас в своём доме шесть месяцев держу!
Шесть месяцев. В моей квартире. Я ничего не сказала про это. Я сказала другое:
— Мы двести тысяч в мае отдали. Кредита не будет.
Берет у неё качнулся.
— Не будет?! Ты мне, матери, говоришь «не будет»? Он мой сын! Я его двадцать лет кормила! Положи, это Колин наличник, это не твоё!
Она рванула наличник у меня из-под руки. Я не отдала. Мы тянули резную раму каждая к себе, и белая краска сыпалась на землю, как сухой снег. Руки у меня ещё болели от плит, но сейчас было другое, стыд: две женщины на развалинах тянут кусок дома.
— Ирочка! — Голос у неё сорвался. — Ирочка, скажи ей! Ты же знаешь, как я живу!
Ирина не двигалась. Ключи у неё в пальцах позвякивали, ровно, ритмично, как метроном. Я привыкла к этому звуку за час. И вдруг он оборвался.
Тишина встала такая, что я услышала, как в стылом воздухе скрипнула калитка на столбах.
— Мам, за дом тебе два миллиона дали. Ты их мне отдала.
Ирина сказала это не громко, глядя на ключи, будто читала с брелка. Берет на голове у Тамары Ивановны перестал качаться.
— Что? — спросила она. Очень тихо.
— Два миллиона, мам. Двадцать второго апреля. Ты мне сама позвонила и сказала: приезжай в банк, пока Дениска не растратил, он у меня мягкий. Я приехала. Ты перевела всё мне. Я внесла на квартиру.
Я так и стояла с наличником. Сначала подумала, что ослышалась. Потом ещё раз проиграла в голове слова. Два миллиона. Копейки. Комната, на которую не хватает. Диван в детской. Раскладное кресло.
— Ты врёшь, — сказала Тамара Ивановна. Она не мне сказала. Дочери.
— Я не вру. Договор выкупа у меня в телефоне. И выписка. Показать?
— Замолчи!
— Не буду. — Ирина подняла глаза, и я впервые увидела, что у неё красные веки. — Мам, я с мая не сплю. Ты им говорила про копейки. Они шесть месяцев тебя кормили и нянчили. Настя, ты меня прости. Те двести тысяч, что вы дали в мае, ушли мне на кухню. Мама сказала, вы не заметите.
Я не знала, что ответить. Руки у меня были заняты резьбой, и я медленно опустила наличник на землю, к калитке.
— А дети? — спросила я. — Артём на кресле шесть месяцев. Артём в двенадцать лет не может позвать друга.
— Переживут, — сказала Тамара Ивановна. Она ещё держала голову высоко. — Ирочке нужнее. Она одна, без мужа. А у Дениса семья, пусть работает.
Это была не угроза. Это была арифметика, которой она жила много лет. Мне стало даже спокойнее: я наконец увидела, как она устроена.
— Почему сейчас? — спросила я Ирину. — Шесть месяцев ты ездила к нам по воскресеньям с тортом.
— Потому что она сказала «кредит». На ваших детей. — Ирина сжала ключи в кулаке так, что побелели костяшки. — Я думала, она потратит часть и успокоится. Я думала, она купит себе комнату и съедет. А она ещё и с вас брать собралась.
Квартира у неё оказалась на Университетском, в новом квартале, за четыре миллиона триста. Два миллиона первый взнос, остальное ипотека на двадцать лет. Ирина сказала это ровным голосом, как диктуют адрес курьеру. Про наши двести тысяч добавила ещё: кухню заказала светлую, с островом.
Я повернулась к свекрови.
— Тогда зачем вы просили у нас кредит, если деньги есть?
— На старость. Чтобы свои были! Те — для Ирочки. А эти — для меня.
— И чтобы мы выплачивали.
Она не ответила. Она посмотрела на Ирину, потом на меня, потом на кучу брёвен, на место, где жила сорок лет. Рот у неё открылся и закрылся. Впервые я видела её без готового ответа.
Ирина достала телефон, нашла выписку и протянула его мне. Я прочла. Двадцать второе апреля, два миллиона, получатель Ирина. Я не стала отдавать телефон сразу. Подержала в руке, как держат вещь, которая потом понадобится.
Денис приехал в одиннадцатом часу вечера, со смены, в рабочей куртке. Я встретила его в коридоре и показала выписку, ничего не говоря. Он читал долго. Потом сел на банкетку и закрыл глаза ладонью.
— Она мне в мае говорила: «Сынок, у меня ни копейки, помоги». — Он не меня спрашивал. — Я ей со счёта снял.
— Знаю.
— Я тогда подумал: надо, мать.
Тамара Ивановна вышла из детской в халате и встала в дверях. Денис не посмотрел на неё. Он сказал в пол:
— Мам. До Нового года ты живёшь у нас. Потом уезжаешь к Ирине. Она тебя возьмёт, у неё места хватит. Кредита нет. И двести тысяч ты мне вернёшь. Хоть по пять в месяц с пенсии.
— Ты на мать голос поднимаешь?
— Я слова говорю.
Она ещё что-то сказала. Я не расслышала, потому что в зале Даша перевернулась на кресле и сказала во сне: «Не толкайся, Тём». Мы все трое замолчали.
Ирина позвонила на следующий день и сказала, что заберёт маму после праздников, у неё в квартире есть комната с окном во двор. Тамара Ивановна уехала тридцатого декабря. Взяла три сумки. Диван остался в детской, пока Денис не вынес его на балкон. Артём в тот же вечер лёг на свою кровать, закинул руки за голову и сказал в потолок: «Тихо как». Через минуту уже спал.
Деньги она отдаёт. Каждое пятое число приходит перевод на пять тысяч, без записи, без слова. Денис ни разу не ответил. Просто не трогает, откладывает. Говорит, что ванную мы всё-таки починим, только подождём.
Наличник я потом отмыла от земли. Краска слезла кусками, и Денис выкрасил его заново, белой, и повесил на даче над дверью сарая.
В январе, на Дашин день рождения, Тамара Ивановна приехала к нам с ночёвкой и с тортом. Постояла во дворе. Увидела наличник. Сняла варежку, провела пальцем по резьбе и сказала:
— Коля вырезал. Левый лепесток у него всегда выходил кривее правого.
Я присмотрелась. Так и было.

