Триста тысяч за операцию — мои! Сын едет ко мне!
Тамара Геннадьевна загородила собой белую дверь палаты и трясла у меня перед лицом бумажкой, сложенной вчетверо. В другой руке у неё висела сетка с апельсинами. Один апельсин выкатился и стукнулся о ножку железного стула. Поднимать его никто не стал.
Я стояла в коридоре ортопедического отделения с Роминой спортивной сумкой на плече и прозрачной папкой, прижатой к груди. В сумке лежали его футболки и широкие штаны, которые налезут поверх повязки. В Сыктывкаре с обеда шёл снег, в пять вечера уже стемнело. У двери стояли деревянные костыли, я купила их утром в аптеке на первом этаже.
Меня зовут Таня, мне тридцать шесть. Мой муж Роман, ему тридцать девять, всю жизнь водил фуры. Два года назад у него заболел тазобедренный сустав. Однажды он остановил машину на трассе и сам из кабины вылезти не смог. Врач сказал: нужна замена сустава. Очередь на бесплатную квоту была почти на два года вперёд, а рейсов у Ромы уже не было.
Рома не хотел, чтобы платила я. Я работаю администратором в стоматологии, получаю тридцать восемь тысяч. Лишнее я откладывала шесть лет. К октябрю на счёте было двести двадцать тысяч. Платная операция стоила триста. Недостающие восемьдесят я взяла в банке кредитом. На своё имя.
Договор с больницей я подписала сама. Все чеки в этой папке выписаны на меня. Рома расписался только в согласии на операцию.
Рому прооперировали в понедельник, на второй день он уже стоял на ходунках. Я приходила в шесть утра перед работой и в семь вечера после. Тамара Геннадьевна за десять дней приехала два раза. В первый раз с апельсинами, посидела полчаса и сказала, что в палате дует, а медсёстры какие-то не такие. Во второй раз в воскресенье. Оба раза её возил на машине младший сын, Денис.
Денис живёт вахтой, две недели на севере, две дома, и как раз был дома. Он коротко кивнул мне и ушёл к окну. Молчун, за двенадцать лет мы с ним ни разу не поговорили подолгу.
Вечером того воскресенья Рома сказал мне тихо, пока я меняла ему воду в графине: «Мама по телефону всем рассказывает, что это она меня вытащила. Что последнее отдала. Ты ей ничего не говори». Я сказала: «Ладно». На счёте у меня оставалось девятьсот рублей, а на следующий день был платёж по кредиту. Я промолчала. Я в этой семье вообще многое промолчала.
Тамара Геннадьевна всегда считала, что решает, как нам жить. Про кредит я ей не говорила. Про накопления тоже.
Сегодня врач выписал Рому в четыре. Я собрала сумку, забрала выписку и вышла в коридор за костылями. И тут по коридору, стуча каблуками, прошла она: пальто на плечах, бордовый шарф, сетка с апельсинами, будто приехала забирать победителя. Денис шёл следом, руки в карманах.
— Я к Роме на минуту, — буркнул он и скользнул в палату.
Через две минуты он вышел, прикрыл за собой дверь и привалился плечом к стене. В пальцах у него вертелся чёрный пульт. Я его узнала: с утра он лежал у Ромы на тумбочке, в целлофановом пакетике, чтобы не липли пальцы. В палате под потолком висел маленький телевизор, Рома смотрел его по вечерам. Зачем Денису пульт, я не поняла и подумать не успела. Тамара Геннадьевна подошла к двери и встала поперёк.
— Тамара Геннадьевна, мне Рому одевать надо.
— Одевать его теперь буду я. Хватит. Ты его до костылей довела, не уберегла. Я мать, я знаю, как выхаживать. Он едет ко мне, в мою квартиру, ему там будет спокойно.
— Он едет домой.
— В вашу пятиэтажку без лифта? Он по лестнице не поднимется!
Я не успела ответить. Она шагнула ко мне и сунула бумажку прямо под нос.
— Все знают, кто за него заплатил! Я людям в глаза смотрю, мне не стыдно! Я последнее отдала, а ты мне тут ходишь с этой папкой!
Я прижала папку к груди и подняла подбородок.
— Платила я. Договор — на моё имя.
Голос получился ровный, не мой. Я показала ей прозрачный файл: договор с печатью больницы и пачку чеков.
— Бумажки! — Она даже рассмеялась. — Мало ли кто что подписал. Я мать. Рома! Ромочка, одевайся, мама приехала!
Дверь осталась закрытой. За ней было тихо. Рома слышал каждое слово и молчал.
Тамара Геннадьевна снова взмахнула бумажкой. Я посмотрела на Дениса. Он по-прежнему стоял у стены и вертел пульт, не поднимая глаз.
— Говори им! — крикнула она ему через плечо. — Скажи, как всё было! Ты же там со мной был!
Денис посмотрел на мать. Потом на меня, первый раз за весь вечер. Оттолкнулся от стены и шагнул между нами. Поднял руку с пультом так, чтобы Тамара Геннадьевна видела его прямо перед глазами. Она замолчала на полуслове, и бумажка в её пальцах перестала дрожать.
Денис держал пульт на вытянутой руке, прямо перед её лицом.
— Ты за телевизор платила, мам. Четыре двести.
Сказал он негромко, почти скучно. В коридоре было так тихо, что я услышала, как щёлкнула батарея под окном.
— Что ты мелешь? — Тамара Геннадьевна повернулась к нему всем телом. — Я за операцию…
— Мам, я с тобой был. Я тебя к кассе на первом этаже водил. Ты положила на окошко пятитысячную, тебе дали восемьсот сдачи и вот эту бумажку. Прокат телевизора в палату, десять суток по четыреста двадцать. Больше ты ничего не платила. Ни рубля.
Она посмотрела на пульт. Потом на квитанцию в своих пальцах. Развернула её, будто ждала, что там написано что-то другое. Я видела, как шевелятся её губы: она шла по строчкам и не находила, за что зацепиться.
— Это было… мы же вместе… — Голос у неё сел. — Роме скучно было, он сам просил. Я заплатила, потому что…
— Заплатила за телевизор, — сказал Денис. — Хорошо заплатила, ему нравилось. А потом ты в машине звонила родне и говорила, что сына вытащила и последнее отдала. Я за рулём сидел и слушал. Потом ещё два дня слушал, как ты то же самое соседкам рассказываешь. Я молчал, потому что ты мать. Но сюда ты пришла Таню гнать, и я больше не буду.
Я стояла с папкой и не знала, куда смотреть. Про телевизор я знала: Рома на третий день рассказал, что мама ему «ящик заказала, всё веселее». Я тогда даже сказала спасибо. Я не знала только, что это вся её доля. И что за эту долю она собралась забрать у меня мужа.
Тамара Геннадьевна обернулась ко мне. В глазах у неё не было ни злости, ни стыда, один испуг, как у человека, из-под которого убрали табуретку. Она открыла рот, но сказала не мне, а двери:
— Ромочка…
Дверь открылась изнутри. Рома стоял, держась за косяк, в тех самых широких штанах, которые я привезла, и в футболке, надетой наизнанку, потому что шов на плече ему было не нащупать. Он оделся сам. Не знаю, чего ему это стоило. Лоб у него был мокрый.
Я шагнула и подала ему костыли. Он брал их по очереди, как учила инструктор: сначала правый, потом левый. Встал на пороге ровно.
— Всё слышал, — сказал он. — Мам, спасибо за телевизор. Он хороший был, я каждый вечер смотрел. А поеду я домой. С Таней.
— Рома, я же для тебя…
— Я знаю, что для меня. Но платила Таня. Я с ней в банке сидел, когда она кредит оформляла. Не надо, мам.
Тамара Геннадьевна постояла ещё немного. Потом поставила сетку с апельсинами на железный стул и пошла к лифту, не оглядываясь. Одной рукой она держала пальто на плечах, в другой всё ещё была зажата бумажка. Лифт ехал долго. Она так и стояла к нам спиной, пока он не открылся.
Денис нагнулся, достал из-под стула выкатившийся апельсин и положил обратно в сетку.
— Я вас довезу, — сказал он. — Мать на такси доедет.
В машине Рому устроили на заднем сиденье, ногу вытянули на всю длину, костыли положили сверху. Денис вёл медленно, объезжал каждую яму. На светофоре у больницы он вдруг сказал, глядя на дорогу:
— Она в первый раз от Ромы вышла и говорит: хочу ему что-нибудь сделать. Я думал, деньги даст. А она к кассе пошла, там табличка «Прокат телевизоров». Взяла на десять суток. Спросила, нельзя ли дешевле. Нельзя.
— Потом села ко мне в машину и давай звонить, — продолжил он. — Одной родне, другой. «Вытащила, последнее отдала». У меня руки на руле вспотели. Думал: потреплется и успокоится. А она на другой день к соседке с тем же.
Рома помолчал на заднем сиденье. Потом спросил:
— Тань, сколько у тебя там осталось по кредиту?
— Семьдесят шесть тысяч, — сказала я. Это число я знала наизусть, оно просыпалось вместе со мной.
Денис ничего не ответил. Через неделю он уехал на вахту. Двадцать седьмого мне пришёл перевод: двадцать пять тысяч. Я написала: «Не надо». Он ответил одним словом: «Надо». И добавил отдельным сообщением: «Это не тебе. Это за неё».
Второй перевод пришёл в декабре, третий в январе, двадцать шесть тысяч, последний. В банке мне дали справку, что кредит закрыт. Я положила её в ту же прозрачную папку, к договору и чекам.
Тамара Геннадьевна не звонила три недели. Потом позвонила Роме и попросила не говорить с ней про больницу. Рома сказал: «Как скажешь, мам». С тех пор при родне она про операцию не вспоминает. Если за столом кто-то начинает: «Тамара, ты молодец, сына на ноги поставила», она берёт чашку и уходит на кухню. Однажды я зашла следом за салфетками. Она стояла у окна. Обернулась и спросила только: «Чайник поставила?»
Первые недели Рома спал с подушкой между колен, как велели, и я ставила будильник на два часа ночи, чтобы он не перевернулся. Через месяц он перешёл на трость. Через три сам сходил в магазин за хлебом и вернулся с таким лицом, будто слетал на Луну.
В мае он прошёл комиссию. Врач в поликлинике подписал справку и сказал: «Можно за руль, только без фанатизма». В июне Рома взял первый рейс до Ухты. Вернулся к вечеру, поставил сумку у порога и сказал, что у кабины сиденье теперь надо отодвигать чуть назад.
Отпуск мы взяли впервые за шесть лет. Билеты на Анапу Рома купил сам, на деньги с двух первых рейсов, и мне показал только на вокзале.
Море в конце мая было ещё холодное. Вечером на пустом пляже Рома снял кроссовки первым, закатал штаны и пошёл к воде, ровно, на обеих ногах, ни разу не глянув вниз. Остановился там, где волна доходила до щиколоток. Я стояла сзади и держала его кроссовки.

