Сто пятьдесят тысяч из банки пропало! Ты одна сюда лазила!
Нина Васильевна ткнула пальцем в пустое место на средней полке так резко, что закачалась лампочка на шнуре, и по земляному полу побежали тени. Бордовый вязаный берет, стёганая коричневая безрукавка поверх цветастого халата, голос, которым она на рынке торгуется за огурцы. Только сейчас торговаться она не собиралась.
Я стояла посреди погреба в старой бежевой парке и чёрных резиновых сапогах, с белым эмалированным ведром картошки. Полное ведро, ручка врезалась в ладонь. Сверху, из открытого люка, квадратом падал холодный октябрьский свет. Максим, мой муж, стоял у подножия лестницы с пустой картонной коробкой. Смотрел то на мать, то на полку, и молчал.
Меня зовут Алина, мне тридцать один, мы живём в Абакане. С Максимом вместе шесть лет. Каждую субботу мы с Максимом ездим к его маме на окраину, в частный дом с гаражом: огород, дрова, погреб. Нина Васильевна вдова, ей шестьдесят шесть, живёт одна. Работать нам там хватает, а в воскресенье я стою смену в аптеке, так что суббота единственная.
Крыша у неё течёт. Каждую весну на кухне стоит таз, и звук капель я уже слышу во сне. Три года Нина Васильевна откладывала на новую. По четыре тысячи в месяц с пенсии, это сто сорок четыре за три года, и ещё шесть тысяч, которые выручила за огурцы и ягоды у соседок. Деньги хранила в погребе, в трёхлитровой банке вишнёвого компота под красной крышкой. Пачка лежала в пакете, пакет в банке, банка среди других банок. «Там на крышу, эту не трогать никому», — сказала она один раз, при мне и при Максиме, на этой самой лестнице. Мы и не трогали.
Ключ от гаража она дала мне сама. У неё колени, а лестница в погреб крутая. «Алинушка, сходи за картошкой, ты помоложе». Так и повелось: субботний обед, и я за картошкой. В сентябре она сама показала мне, как закрывать компоты, держала мои руки на ключе для закатки. Я подумала тогда, что мы наконец нашли общий язык. Не скажу, что мы с ней всегда ладили. Я городская, в огороде понимаю плохо, и она это при каждом случае напоминает: «Цену картошке не знаешь». Но обвинять меня в воровстве она раньше ни разу не пыталась.
В прошлое воскресенье из Красноярска приезжала Вика, сестра Максима, старшая, ей тридцать семь. Приехала на полдня, с детьми. Меня не было, я как раз была на смене. Максим потом рассказывал только, что мать хлопотала так, как будто Вика уезжала на год.
Во вторник Нина Васильевна позвонила Максиму. Голос у неё был ровный, какой бывает перед чем-то страшным: «В субботу приезжайте оба. Обязательно». Он спросил, что случилось. «Приедете, скажу».
Сегодня я вошла во двор, поздоровалась. Она сидела на крыльце, берет надвинут на самые брови. Здороваться не стала. «Картошки принеси. Ведро в гараже». Я пошла в гараж, открыла люк и спустилась. Набрала целое ведро, как всегда. И услышала, как за спиной на лестнице стучат шаги, медленные, тяжёлые, и Максим внизу шепчет: «Мам, осторожно, ступенька».
Нина Васильевна спустилась следом. В погребе сразу стало тесно. Она не посмотрела ни на меня, ни на картошку. Подошла к средней полке, где посередине зияла дыра между банками, и ткнула в неё пальцем.
— Сто пятьдесят тысяч из банки пропало! Ты одна сюда лазила!
Я посмотрела на полку и увидела, чего там не хватает: одной банки вишнёвого компота, той самой, с красной крышкой.
Голос у меня вышел ровный, я сама себе удивилась.
— Лазила. За картошкой. Вы мне сами ключ дали.
Ведро я не поставила, держала обеими руками, потому что если бы поставила, то сразу пришлось бы что-то делать с руками.
— Ключ я дала, чтобы ты картошку брала, а не по полкам шарила! Дом на замке, ворота на замке, чужих нет! Кто? Сама она, что ли, ножки отрастила?
— Я не брала.
— А кто? Скажи — кто?! Я три года копила! Я каждую копейку с пенсии откладывала!
Это была правда. Я своими глазами видела, как она перед рынком пересчитывает купюры и перекладывает их из кармана в карман. Она не врала.
Но смотрела она при этом на меня.
Максим опустил коробку. Медленно, обеими руками, на земляной пол. Нина Васильевна повернулась к нему, и палец её всё ещё показывал на пустое место на полке.
— Мам, ту банку ты сама Вике в багажник ставила.
Он сказал это тихо и очень медленно, как говорят человеку, которому надо повторить. Нина Васильевна обернулась к нему всем телом. Берет съехал набок.
— Какую банку?
— Вишнёвый компот. С красной крышкой. В воскресенье, когда Вика собиралась. Вика торопилась до темноты на трассу, ты сгребала с полки подряд: огурцы, помидоры, компот. Я багажник держал. Крышку красную видел. Ещё подумал: чего это мама столько компота грузит.
— Я бы запомнила.
— Ты торопилась, мам. Вика уже за руль села.
Нина Васильевна стояла посреди погреба, и я видела, как она перебирает в голове то воскресенье. Её губы шевелились. Потом она осторожно, как будто пол мог провалиться, села на ларь с картошкой. Рука с пальцем так и осталась поднятой, она опустила её не сразу.
Я наконец поставила ведро на землю. Ладонь онемела. Сказала: «Я наверх», и полезла по лестнице. Никто меня не остановил.
На улице было ветрено, у калитки лежал мокрый лист. Я стояла и дышала, пока не пошёл пар изо рта. Через минуту вышел Максим. Встал рядом, засунул руки в карманы.
— Ты там стоял пять минут и молчал.
— Я вспоминал.
— Пять минут, Макс. Пока она меня…
— Я правда не сразу. Мне казалось, это не про то. — Он потёр лицо. — Прости.
Я промолчала. Простила я его позже, не у калитки.
Вечером Максим набрал сестру. На громкой связи, на кухне. Нина Васильевна сидела за столом, берет сняла, волосы у неё без него оказались совсем тонкие. Вика ответила сразу, весёлая, с шумом телевизора: «Привет, Макс, что-то случилось?»
— Вика, ты в воскресенье банки с мамой брала. Там компот был. С красной крышкой.
Пауза. Телевизор на том конце кто-то выключил.
— Я открыла в среду, — сказала Вика другим голосом. — Там пакет. Мам, я думала, это ты мне на дорогу сунула. Ты ж всегда суёшь: то пять тысяч, то детям на шоколадки. Ты стеснялась говорить, я решила, не буду допытываться.
— Там сто пятьдесят было, — сказала Нина Васильевна. Это были её первые слова за вечер. — На крышу.
— Мам… — Вика заплакала сразу, я слышала, как она высморкалась. — Мам, я тридцать потратила. Зимнюю резину поставила и за садик заплатила. Я думала, подарок. Я привезу. Я всё привезу.
Нина Васильевна не ответила. Сидела и смотрела на клеёнку, а я заметила, что у неё мелко трясётся подбородок. Я встала и поставила чайник.
Вика приехала через две недели. Сто двадцать тысяч в конверте, пересчитанные при ней два раза, и банка из-под компота, вымытая, с крышкой. «Остальные тридцать к Новому году, мам. Честное слово». Нина Васильевна взяла конверт, взяла банку, обняла дочь, и по спине мне было видно: рада и обижена одновременно.
Вика на кухне, пока мать пересчитывала деньги, сказала мне: «Алин, прости, что на тебя из-за меня».
— Ты могла позвонить в среду.
— Знаю, — сказала Вика. — Я до сих пор не понимаю, почему не позвонила.
Выяснилось ещё одно. Во вторник, сразу после погреба, Нина Васильевна успела сказать соседке, тёте Зое, что у неё пропали деньги и она подозревает «домашних». Тётя Зоя за неделю разнесла это по всей улице, мне потом пересказали трое. В воскресенье Нина Васильевна сама перешла дорогу к Зое. Что она там сказала, я не знаю. Но в следующую субботу Зоя вынесла мне через забор банку солёных груздей и ни слова не произнесла.
Мне Нина Васильевна сказала всего одну фразу. В тот же день, у калитки, когда мы с Максимом садились в машину. Не глядя, поправляя берет: «Ты на меня не серчай, Алина». И всё. Я кивнула.
Дома в ту первую субботу, после звонка Вике, я сказала Максиму: «Если ты ещё раз будешь стоять с коробкой, пока меня при тебе называют воровкой, я не буду ждать пять минут». Он ответил: «Не придётся». Я не стала переспрашивать, что именно. Но в следующую субботу, когда свекровь сказала у плиты, что я неправильно нарезала лук, он сам отложил нож и сказал: «Мам, нормально нарезала». Таких слов от него я не слышала за все шесть лет.
Деньги теперь лежат на вкладе. Максим сводил её в банк, она ходила по отделению в берете и спрашивала каждого сотрудника, точно ли без неё ничего не снимут. Крышу обещают закрыть в мае.
Красную крышку Нина Васильевна повесила на гвоздь над средней полкой, прямо над тем местом, где стояла банка. В погребе по субботам я теперь беру картошку, а она висит там и качается, когда я открываю люк.

