Infornations.com
Истории

Свекровь во дворе гранитной мастерской потребовала с меня ещё сто восемьдесят тысяч на памятник свёкру. Золовка вышла из сарая со свёрнутым листом в кулаке

10 min read

Свекровь во дворе гранитной мастерской потребовала с меня ещё сто восемьдесят тысяч на памятник свёкру. Золовка вышла из сарая со свёрнутым листом в кулаке

Сто восемьдесят на памятник отцу! Одна ты жмёшься!

Галина Аркадьевна кричала так, что с забора сорвалась ворона. Двор гранитной мастерской на окраине Димитровграда, ноябрь, четыре часа дня, небо плоское и серое, теней нет. Вокруг нас на деревянных поддонах стояли чёрные плиты, гладкие, как лёд на луже. Ни одной буквы, ни одного лица. Они так стоят, пока кто-нибудь не принесёт фотографию. Серая каменная пыль лежала на бетоне.

Свекровь была в длинном чёрном пальто, в чёрном вязаном берете и в чёрных кожаных перчатках. Она била серой картонной папкой по ладони, хлоп, хлоп, и за всё время ни разу её не раскрыла. Ей шестьдесят шесть, она вдова с февраля, и вид у неё был, будто весь двор ей задолжал.

Я стояла по другую сторону плиты в светлом пальто, руки в карманах. В правом телефон, в левом ключи от машины. Я сжимала их, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. Меня зовут Светлана, мне сорок один, я работаю медсестрой в поликлинике. С её сыном Андреем мы вместе семнадцать лет. Он сейчас на вахте и вернётся только в декабре.

Слово «отцу» она сказала не просто так. За семнадцать лет я ни разу не слышала от неё «свёкор». А «отец» появляется, когда нужны деньги: раз отец, значит, и ты не чужая, значит, плати.

Николай умер в феврале, ему было шестьдесят девять. Памятник сразу не ставят, земле надо осесть, и все понимали: заказывать будем летом.

В июне мне позвонил дядя Витя, Виктор, младший брат свёкра.

— Света, давай съездим, посмотрим, сколько это вообще стоит. Галина говорит «дорого», а сама ни в одну мастерскую не заходила.

Мы объехали четыре мастерские в Димитровграде на его «Ниве». Чёрный гранит, портрет, надпись, установка. Цены у всех шли от ста тридцати до ста пятидесяти. Один назвал ровно сто сорок за всё. Я записала в блокнот. Вечером я прочитала цифры свекрови за чаем, при Вике. Галина Аркадьевна кивнула и сказала: «Ну, значит, так».

В начале июля она собрала всех на своей кухне и объявила, что памятник берёт на себя. Чтобы не было разнобоя: один несёт одно, другой другое, и стоит потом криво. Деньги ей на руки, она знает, куда и как. Мы с Андреем отдали сто пятьдесят тысяч. Это были деньги на ванную, которую мы собирались менять с третьего года. Андрей позвонил с вахты и сказал: «Отдай, маме одной тяжело». Вика принесла шестьдесят. Дядя Витя положил на стол пятьдесят и сказал: «Не считай, там всё».

Я посчитала на обороте квитанции за свет. Двести шестьдесят тысяч. Почти вдвое больше, чем стоил камень.

До ноября Галина Аркадьевна про памятник молчала. «Заказано, делают, не торопи». Расписки она не дала, а я не просила.

Вчера она позвонила: завтра в три в мастерской, эскиз готов, надо утвердить. Я отпросилась с работы.

Когда я приехала, они уже стояли во дворе. Вику мать сразу отправила в сарай: «Иди скажи Геннадию, что мы приехали». Вика пошла. Дверь осталась приоткрытой. А меня Галина Аркадьевна даже поздороваться не пустила.

— Какие сто восемьдесят? — спросила я.

— Мастер сказал, добавить надо. Всего четыреста сорок, двести шестьдесят внесено, остальное с тебя. Вика свои отдала, больше у неё нет. Витя отдал, с пенсии больше не вытянешь. Андрей на вахте. Остаёшься ты.

— Четыреста сорок за что?

— За то, что положено. Камень, портрет, ограда, скамья. Как у людей. У вас две зарплаты, ванная подождёт.

— Покажи смету.

— Не твоего ума смета. Договор на мне, подпись моя, а по-семейному вы мне должны.

Папка хлопнула по ладони.

— Ограду в июне мы решили не брать, — сказала я. — Ты кивала. Про скамью вообще никто не говорил.

— Передумала. Отцу не жалко.

И тогда она достала то, что у неё всегда лежало в запасе:

— Андрею позвоню. Скажу, что жена пожалела отцу на камень. Посмотрим, что он ответит.

Я смотрела на закрытую папку. Человек, у которого всё честно, открывает сразу.

— Я дала сто пятьдесят. Он стоит сто сорок.

Свекровь дёрнула подбородком.

— Он стоит столько, сколько с меня взяли! Ты в камне понимаешь? Ты уколы ставишь, вот и ставь.

— Тогда открой и покажи, сколько с тебя взяли.

Она прижала папку к груди. Не к ладони, а к груди, двумя руками, как прижимают сумку в набитом автобусе.

Тут скрипнула дверь сарая. Вика вышла на бетон. Она шла медленно, без шапки, в бордовой куртке, и в кулаке у неё был свёрнутый в плотную трубку лист. Она сжимала его, как палку. Смотрела она не на меня. На мать.

Галина Аркадьевна замолчала на полуслове и перестала бить папкой по ладони. Впервые за четверть часа во дворе стало слышно, как ветка берёзы скребёт по забору.

Вика остановилась у плиты и подняла лист.

Лист она сначала не разворачивала. Подошла к плите, на которую мать только что опиралась, и сказала не мне, а ей. Ровно, как говорят, когда фразу заранее прогнали про себя раза три.

— Двойной ты заказала, мам. Второй портрет — твой.

Галина Аркадьевна не вскрикнула. Она перехватила папку так, будто хотела спрятать её под пальто.

— Что ты несёшь?

Вика развернула лист и прижала его к камню с двух сторон ладонями, чтобы не скручивался. Распечатка эскиза, большая, на всю плиту. Слева овал с портретом Николая, я знала эту фотографию: он в пиджаке на своём юбилее, насупленный, потому что его заставили сесть смирно. Справа второй овал. И в нём лицо Галины Аркадьевны, в белой кофте, с золотой цепочкой.

Под её портретом стояло имя, фамилия, год рождения и тире. После тире было пусто. Место под вторую дату мастер оставил аккуратно, по линейке. Внизу ограда и скамья, а ещё ниже от руки, шариковой ручкой: «440 000».

Я смотрела на это тире и ничего не говорила. Говорить было не надо.

— Это черновик, — быстро сказала Галина Аркадьевна. — Геннадий сам предложил, как вариант. Это ничего не значит.

— Я его спросила, — сказала Вика. — Я вошла, он чай наливал, эскиз лежал на столе. Я думала, там папа. Я ему говорю: «А это кто?» Он говорит: «Мать ваша. Фотографию в октябре принесла сама, сказала, чтобы похоже, не как в паспорте».

Дверь сарая открылась шире. Вышел мастер, крепкий, в фартуке с серой пылью, вытирая руки тряпкой. Геннадий, как его назвала свекровь. Он остановился на пороге и посмотрел на нас троих без интереса, так смотрят люди, которые видели во дворе всякое.

— Вы, значит, невестка, — сказал он мне. — Галина Аркадьевна третьего октября предоплату внесла. Двести шестьдесят, наличными, всей суммой. Я думал, семья в курсе. Она сказала, дети согласны, остальное доплатят к утверждению эскиза.

— Двойной сколько стоит? — спросила я.

— С оградой и скамьёй четыреста сорок. А одинарный, с портретом и установкой, сто сорок, у меня как у всех. Она сразу просила двойной. Говорила, потом вторую плиту под первую не подгонишь, лучше сразу.

— Лучше сразу, — повторила Вика, и голос у неё сломался на втором слове.

Галина Аркадьевна смотрела уже не на нас. Она смотрела на свои перчатки.

— А что такого? — сказала она, и теперь это был голос не из двора, а из кухни, усталый и злой. — Мне тоже где-то лежать. Мне шестьдесят шесть. Я всю жизнь отдала этому дому. Кто мне там место отметит? Вы? Вы будете по телефону выбирать, какой мне камень?

— Лежи где хочешь, — сказала я. — Только на свои.

— На какие свои? У меня пенсия.

— А это Вика приносила на отца. И дядя Витя приносил на брата. Он мне сказал «не считай», и я не считала до июля. Теперь посчитаю.

Вика молчала. Потом тихо сказала матери: «Я сидела с тобой на кухне. Ты говорила: «Папе хоть вот такой памятник, чтобы люди видели». Какие люди, мам? Это ты хотела, чтобы люди увидели».

Галина Аркадьевна подняла подбородок, но он у неё уже дрожал.

— Заказ можно поменять? — спросила я Геннадия.

— Заказ на неё. Без её подписи нельзя. Плита ещё не резана, на станок поставил только портреты. Эскиз и обработку второй фотографии я уже сделал, это работа, десять тысяч удержу. Остальное верну.

— Тогда пусть подписывает.

— Не буду, — сказала Галина Аркадьевна.

Вика достала телефон. Открыла контакт «Андрей» и просто держала экран так, чтобы мать видела, не нажимая. Мне в тот момент стало страшнее, чем во дворе от крика. Вика никогда не поднимала на мать голос. Она так и не подняла.

— Мам. Или ты подписываешь, или я звоню ему отсюда. При тебе. Я сама расскажу, что на эскизе.

Свекровь опустила руки. Впервые за этот день она открыла папку. Внутри лежало два листа: договор и квитанция. Больше ничего. Папка, которой она размахивала, как печатью, была почти пустая.

Геннадий принёс ручку и новый бланк. Он зачёркивал строчки одну за другой: вторая плита, портрет, ограда, скамья. Галина Аркадьевна подписала, не читая. Подпись у неё поехала вниз.

Он отсчитал деньги из жестяной коробки у себя в сарае, при нас, дважды. Двести шестьдесят минус сто сорок за одинарный и десять за эскиз. Получилось сто десять. Конверт он положил на плиту перед свекровью.

Она на него смотрела и не брала. Секунд двадцать. Потом отвернулась и сказала в сторону берёзы:

— Делите, раз вы такие честные.

Конверт взяла Вика. Протянула мне.

— Ты считай. Ты у нас с блокнотом.

Мы выбрали новую фотографию Николая тут же, в сарае, за тем самым столом, где стоял остывший чай. Не в пиджаке. Вика нашла у себя в телефоне фото с рыбалки: он в старой кепке, щурится, и на лице то самое выражение, когда ему хорошо. «Папа в пиджаке себя не любил», — сказала она, и мастер кивнул, как будто тоже это знал.

Галина Аркадьевна к этому разговору уже не подходила. Она села в машину к Вике на заднее сиденье и просидела там, пока мы всё решали. Когда мы вышли, она смотрела прямо перед собой через лобовое стекло.

Андрею я позвонила в тот же вечер. Он взял трубку не сразу, у них там слабая связь.

— Мама мне полчаса назад звонила, — сказал он. — Сказала, ты отказалась платить на отца. Я только начал отвечать, она бросила трубку.

— Теперь слушай меня.

Я рассказала всё по порядку: июнь, сто сорок, кухня, двести шестьдесят, эскиз, десять тысяч, конверт. Он молчал так долго, что я проверила, не оборвалась ли связь.

— Ванную опять отложим, — сказал он наконец.

— Нам вернули шестьдесят четыре. Остальное накопим.

— Я в декабре приеду и поеду к ней один, — сказал он. — Без тебя. Ты там уже была.

Деньги я поделила на кухонном столе по долям, как они сдавали. Сто десять тысяч: Вике двадцать пять, дяде Вите двадцать одна, нам шестьдесят четыре. Десять тысяч за эскиз потеряли все вместе, по тем же долям. Расчёт записала в тот же блокнот, где были июньские цены.

Дядя Витя принял конверт у себя в гараже, пересчитал дважды, сложил вдвое и убрал во внутренний карман.

— Коля бы не поверил, — сказал он. — Что она на его же деньги…

Договорить он не смог, махнул рукой и пошёл ставить чайник.

В декабре Андрей приехал. К матери поехал один, как сказал. Вернулся через два часа и сказал только: «Чай не предложила». Больше он об этом разговоре ничего не рассказывал, а я не спрашивала.

Месяц с нами Галина Аркадьевна не разговаривала ни по телефону, ни через Вику. Потом позвонила Вике и спросила, не болит ли у той голова. Про памятник не сказала ни слова.

В мае Геннадий с двумя рабочими привёз плиту и поставил её на то место, которое весной подсохло. Чёрный гранит, одна плита, Николай в кепке, даты и больше ничего. Вика принесла банку с водой и тряпку и до блеска протёрла камень, хотя он уже блестел.

Галина Аркадьевна пришла последней, в чёрном пальто, хотя было тепло. С ней были гвоздики в газетной бумаге. Она постояла у края дорожки, положила цветы под портрет, поправила их пальцами в перчатке и ничего не сказала. Потом села в машину.

Справа от памятника осталась ровная полоска земли, шириной с плиту, без травы. Когда я прихожу, я каждый раз обхожу её по дорожке, хотя можно пройти напрямую.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *