Собирай чемодан! Мой сын тебя десять лет кормит!
Тамара Ивановна толкнула ногой мой чемодан так, что он проехал по узкому коридору и стукнулся о батарею. Бежевые обои дрогнули, с вешалки упал шарф. Второй чемодан, его, ещё стоял у двери не закрытый: Андрей утром сказал, что «просто сложит зимнее», и я почему-то поверила, что мы собираемся на дачу к его тёте.
Я стояла в сером офисном платье, с ключами от машины в руке. Только что вернулась с работы, в половине восьмого, как всегда по четвергам, когда в инспекции отчёт. Волосы так и остались в хвосте, туфли я даже не успела сменить.
— Ты слышала? — свекровь прикрыла ладонью рот, будто ей самой было горячо от собственных слов. — Десять лет! Десять лет мой сын тебя содержит, а ты ещё и рыло воротишь, когда я в холодильнике мясо перекладываю.
Мясо я купила вчера, после зарплаты. Вместе с крупой, маслом и его любимыми сосисками, которые он ест по вечерам перед телевизором.
Мы живём в Туле, в хрущёвке на Красноармейском, в той самой квартире, куда меня Андрей привёл после свадьбы. Мне было тогда двадцать четыре, ему двадцать семь. Квартира — его матери, приватизированная на неё, с обещанием «потом перепишем на сына». Прошло десять лет. Не переписали. Зато я здесь вытерла все стены, меняла трубы в складчину с соседями и платила за капитальный ремонт, когда пришла квитанция на сорок две тысячи.
Андрей первые семь лет работал на складе, потом в транспортной фирме. Зарплата была небольшая, но шла. Три года назад фирму закрыли, и он сказал: «Лариса, я быстро найду, не говори маме, она сердце испортит». Я не говорила. Сердце Тамары Ивановны и правда слабое, таблетки я ей тоже покупала.
«Быстро» растянулось. Он рассылал резюме, ездил на собеседования, иногда пропадал до вечера и возвращался с запахом пива, но я ждала работу. Верила. Готовила. Платила. Моя зарплата в налоговой инспекции — пятьдесят восемь тысяч «грязными», на руки выходит меньше. С этих денег тянулась квартира, его мать, его телефон, бензин, если он брал машину «съездить по делам». Машина, кстати, оформлена на меня. Кредит за неё я закрыла в прошлом году.
Тамара Ивановна все десять лет была уверена в одной картине мира: сын — кормилец, невестка — живущая при нём. Когда я покупала курицу, это был «сынок старается». Когда я задерживалась на работе, это было «совсем семью забросила». Андрей при матери не спорил. Он вообще при матери становился тише, чем моя тень в этом коридоре.
В инспекции мне не раз говорили: «Лариса, вы бы домой пораньше, а то совсем заработались». Я смеялась и думала, что «заработалась» — это стыдное слово для человека, у которого дома взрослый муж и свекровь, уверенная в сыновнем кормильстве. Иногда я приносила отчёты домой и дописывала их на кухне, когда все смотрели сериал. Андрей ставил чай и говорил: «Ты у меня умница». При матери умницей я не была. При матери я была «эта».
Ещё в коробке у меня на антресоли лежат все коммунальные за три года, с моими пометками карандашом. Я не собирала их для суда. Собирала, потому что бухгалтерский навык не выключишь, даже когда очень хочется жить как все, без бумажек. Сегодня эти бумажки сидели во мне тяжелее чемодана.
Неделю назад я заикнулась, что хорошо бы снять однокомнатную, пока он ищет работу, чтобы не жить в вечном чужом ремонте. Тамара Ивановна услышала из кухни и устроила первый скандал: «Выводишь сына из материнского дома!» Андрей сказал мне ночью: «Потерпи, маму не надо волновать».
Сегодня она, видимо, решила не терпеть сама. Я ещё в подъезде услышала, как она звонит сестре и говорит: «Выгоняю, всё, надоело её командование». Чемодан мой стоял уже наполовину вытащенный из кладовки. Кто его достал — догадывалась.
Она толкнула его ещё раз, ближе к порогу, и ткнула пальцем в дверь.
— Собирай чемодан! Мой сын тебя десять лет кормит! Чтоб к ночи тебя здесь не было!
Андрей вышел из комнаты в домашних брюках и футболке, небритый, с тем лицом, какое бывает у человека, которого вытащили из чужого разговора. Я покрутила в пальцах ключи, чтобы не повысить голос, и сказала только то, что было правдой и что я десять лет берегла для другого случая, не для этого коридора:
— Кормит. С моей зарплаты.
Тамара Ивановна засмеялась, высоко, почти весело.
— Слышала? Ещё и хвалится. Андрюша, скажи ей, кто в доме деньги носит!
Андрей смотрел на чемоданы, на мои ключи, на мать. Плечи его ссутулились, как тогда, три года назад, когда он пришёл и сказал: «Фирму закрывают, только ты не проговорись». Он открыл рот и, кажется, больше не собирался молчать.
— Мам… я три года без работы.
Андрей сказал это так, будто признавался не матери, а следователю. Тамара Ивановна отняла ногу от чемодана и посмотрела на сына, уже не узнавая.
— Ты что несёшь? Ты же на фирме… ты мне сам говорил про премии, про рейсы…
— Фирму закрыли. Три года назад. Я не сказал. Боялся, что ты начнёшь про стыд. Лариса не сказала тоже. Она платила за всех.
Я поставила ключи на полку над батареей, ту самую, откуда только что упал шарф. Молчать больше не было смысла, но и добивать его при ней мне не хотелось. Тамара Ивановна села на второй чемодан, прямо на его незакрытую крышку, и долго дышала.
— Значит, это я… сына кормила? То есть не я. То есть она. Господи, Андрюша, как ты мог.
Он стоял у обоев и смотрел в пол. Потом достал из кармана домашних брюк телефон и открыл переписку с очередным отделом кадров: «к сожалению, выбрали другого кандидата». Таких писем у него была целая папка, я видела её однажды случайно и сделала вид, что не видела.
Ночь мы всё-таки провели в этой квартире. Выгонять меня свекровь уже не пыталась. Утром я поехала на работу, как обычно. Вечером Андрей сам сложил её чемодан обратно в кладовку и свой тоже. Тамара Ивановна три дня почти не выходила из комнаты, потом пришла на кухню и поставила передо мной свою пенсионную книжку.
— Я не богатая. Но пока он ищет, буду скидываться хотя бы на лекарства. Ты и так… хватит.
Я не отказалась. Не из жадности, из желания, чтобы эта правда больше не жила только на мне.
Через два месяца Андрей устроился охранником в торговый центр, ночные смены, небольшие деньги, но уже свои. Часть коммуналки он теперь кладёт на стол конвертом, молча, как стыдливый человек. Тамара Ивановна больше не называет меня «этой» при сестре. Иногда даже говорит «Лариса купила» — и это, по её меркам, почти орден.
Чемодан мой стоит в кладовке. Я его не разбирала до конца. Внутри до сих пор лежит запасная пара туфель и папка с коммунальными. Не потому, что собираюсь уходить завтра. Потому что однажды меня уже собрали без моего спроса, и я больше не хочу искать свои документы в чужой спешке. Андрей это знает. Ключи от машины по-прежнему у меня. Иногда он просит их, чтобы заехать за матерью в поликлинику, и всегда кладёт обратно на ту же полку, над батареей, рядом с шарфом.

