Дом продаём! Девятьсот пятьдесят — половина моя, по закону!
Максим крикнул это прямо мне в лицо и закачал у меня перед носом связкой ключей на бечёвке. Ключи звякнули глухо, по-деревенски: большой от навесного замка и два от сеней. Он стоял посреди комнаты в чёрном пуховике, застёгнутом до подбородка, и перегородил мне дорогу от сундука.
Это было через неделю после похорон мамы. Дом наш в деревне Починок под Рыбинском, бревенчатый, низкий, дед поставил его в шестьдесят первом. Беленая печь, половики на досках, стол с клетчатой клеёнкой, на столе чугунок с картошкой и миска квашеной капусты: Максим успел сесть и поесть, пока я искала чистые полотенца. На маленьких окнах мороз, свет серый, декабрьский. Сундук был открыт. Я вынула из него стопку маминого белья, хотела перестирать и убрать на место, и держала её у груди, когда он встал напротив.
Приехал он на чёрной «Мазде» вместе с матерью, без звонка. Вошёл без стука, сказал «Здорово, тёть Тань» и сразу пошёл к печи, ощупал кирпичи, как коня на рынке. Прошёлся по комнатам, постучал костяшками по стене, заглянул под половик. Я решила, что он вспоминает детство, и даже обрадовалась.
Марина, вдова моего брата Андрея, села на лавку у двери, не снимая платка, он сполз ей на плечи. Всю дорогу и всё утро она молчала. В руках у неё была толстая пачка бумаг, стянутая резинкой. Я решила, что это какие-то её счета, и не спросила.
Мама умерла двадцать седьмого ноября. Ей было восемьдесят три. Последние пять лет она жила со мной в этом доме: после инсульта в двадцатом я ушла из аптеки на полставки и ездила в Рыбинск только по четвергам. Мне сорок пять. Живу на свои восемнадцать тысяч и мамину пенсию, печь топлю с октября, воду таскаю из колодца, потому что насос мама не любила.
Максим сын моего старшего брата. Андрей умер в девятнадцатом, от сердца, ему было сорок восемь, Максиму тогда исполнилось двадцать четыре. С тех пор он приезжал в деревню два раза в год. Заходил, брал банку огурцов, спрашивал, как бабушка, и смотрел в телефон. Про «Мазду» он сам мне рассказал: взял в кредит, двадцать восемь тысяч в месяц. Три года назад просил у меня двадцать тысяч «до пятницы», вернул через год, и то когда я спросила. Сказал, что я не обеднею. Я промолчала: он Андреев сын, у него отцовские руки и отцовский затылок, а мне так хотелось, чтобы в доме хоть кто-то из мужчин бывал.
В сентябре, на мамином дне рождения, при Максиме и Марине, мама тихо сказала: «Дом не продавайте. Таня пусть живёт, сколько дышит. Потом как знаете». Максим кивал с куском пирога во рту. Завещания мама не написала. К нотариусу ходить боялась, говорила: «Напишу бумагу, и сразу помру». Нам с Мариной казалось, что бумага не нужна, все же слышали.
А в день похорон, на поминках, Максим спросил, сколько стоит дом. Я думала, из любопытства. В среду мне позвонил незнакомый мужчина из Ярославля и сказал, что готов дать девятьсот пятьдесят, оценщик приедет в понедельник. Номер ему дал Максим.
Про квартиру в Рыбинске, где он живёт, я не сказала при нём ни слова за восемь лет. Мама просила: пусть парень думает про отца хорошее. Я держала слово и сейчас, хотя язык жёг.
— Ты что говоришь, Максим? Мама неделю как в земле. Дом ещё не наш, нотариус в глаза не видел.
— Нотариус подождёт. Я договорился. Сначала посмотрим, что за деньги.
Он размахнулся ключами снова, они задели стопку белья у меня на груди. Я сильнее прижала её к себе и сказала спокойно, как мама говорила в таких случаях:
— Не продаём. Мама просила дом не продавать. Ты сам слышал.
— Просила! Мало ли что просила! — Он засмеялся. — Бумаги нет. По закону мы с тобой наследники, ты и я, мне отцова доля. Пополам. Четыреста семьдесят пять тебе за глаза хватит, ты одна.
— Мне не деньги нужны.
— А мне нужны. У меня кредит. Я не просил, чтобы ты тут пять лет сидела и считала этот дом своим.
Он швырнул связку на клеёнку. Чугунок с картошкой подпрыгнул, ключи проехали по столу и упали в миску с капустой. Никто их не вынул. Максим стоял красный, пуховик на нём скрипел.
Скрипнула половица. Марина встала с лавки. Впервые за всё утро подняла голову. Она сняла с пачки резинку, размотала платок на плечах и посмотрела на сына так, как я за тридцать лет не видела, чтобы она на него смотрела.
— Макс, твоя однушка тоже бабушкина. Делить — так всё.
Ключи в руке у Максима перестали раскачиваться. Он повернулся к матери всем телом, не только головой, как поворачиваются на окрик в толпе. Пуховик скрипнул ещё раз и затих.
— Какая бабушкина? Папина. Он мне её оставил.
— Папа в ней ни дня не жил, — Марина сказала это ровно, без нажима, и от этого стало страшнее, чем если бы она крикнула. — Бабушка купила её в двенадцатом году за миллион триста. Копила сорок лет, со своей пенсии и с огорода, ещё в сберкассе. Оформила на себя. Ты въехал в семнадцатом, она тебе разрешила. Папа сказал тогда, что когда-нибудь будет твоя. Он хотел, да не успел ничего. А потом его не стало, и ты решил, что он тебе её оставил.
— А ты чего молчала?
— Бабушка просила. Сказала: «Мариша, он мальчишка, остался без отца, пусть думает про Андрея хорошее. Станет на ноги, сам спросит».
Она протянула ему пачку. Максим не взял. Тогда Марина вынула верхнюю квитанцию и сама развернула перед его лицом.
— Читай. Вот, в шапке. Собственник. Это восемь лет подряд. Ты мне деньги переводил, я платила и каждый месяц возила бабушке показать, что оплачено. Она смотрела на эту строчку и говорила: «Умница». Ты в эти бумажки ни разу не заглянул.
Максим взял квитанцию двумя пальцами. Я видела, как он ищет глазами строчку, находит её, читает, потом берёт следующую из пачки, потом ещё одну. Все одинаковые. Лицо у него не менялось, просто становилось будто чужим.
Я стояла со стопкой белья и не знала, куда деть руки. Мне было стыдно, что он слышит это при мне. Я ни слова не сказала: ни про квартиру, ни про деньги. Мама просила молчать, и я молчала, пока молчание не стало моей работой.
— Мам. Ты восемь лет врала.
— Я не врала. Ты не спрашивал, — Марина села обратно на лавку, и стало видно, как у неё трясутся колени. — Я думала, никогда не скажу. Но ты сегодня приехал выгонять Таню из дома, где она бабушку пять лет с ложки кормила. За такое молчать не буду.
— Выгонять, — повторил он. — Я никого не выгонял. Я про закон.
— Про закон так про закон. Дом по закону пополам. Квартира тоже, она в наследстве. Всё делится поровну, Макс, не по частям, которые тебе удобнее. Дом девятьсот пятьдесят, квартира два четыреста. По миллиону шестьсот семьдесят пять тысяч на каждого.
— Таня, — он повернулся ко мне, — ты что, мою квартиру у меня…
— Я ничего не говорила, — ответила я. — Ни слова. Ты слышал, кто сказал.
— Ты знала?
— Знала.
— С какого времени?
— С двенадцатого. Мама мне сказала в тот год, когда купила.
— И все молчали. Все до одного.
— Все просили, — Марина произнесла это очень тихо.
Максим сел на табурет у стола. Ключи достал из капусты, вытер о штанину, положил рядом с чугунком. Он сидел сутулый, огромный, в расстёгнутом наконец пуховике, и казался мне тем мальчиком, который в две тысячи пятом году на этой же кухне ел картошку с укропом. Только лицо стало как у отца, когда тот сердился и не знал на кого.
Он ушёл через десять минут. Ничего не добавил, дверью не хлопнул. Слышно было, как «Мазда» на морозе не завелась с первого раза, потом со второго, и только на третий взревела. Марина осталась. Мы вдвоём растопили печь, я поставила чайник. Она плакала молча, смотрела на печь и не вытирала лица.
— Я не могла иначе, Таня, — сказала она. — Если бы он тебя тут из дома вышвырнул, я бы потом с этим жить не смогла. И с ним тоже.
В среду он позвонил. Голос был чужой, будто простуженный.
— Тань, я выписку заказал. Всё правда. Собственник бабушка, с двенадцатого года. Мама мне сказала, что делить надо всё. Я не против. Скажи, как ты хочешь.
— Я хочу дом, — ответила я. — Остальное мне не надо.
— А квартира?
— Квартира твоя.
Он помолчал. Я слышала, как он считает про себя, и представила, как шевелятся его губы, как у Андрея.
— Это семьсот двадцать пять тысяч, которые ты мне отдаёшь.
— Выходит так.
— Зачем?
— Дом не деньги. Мама прожила в нём шестьдесят три года. Я не хочу, чтобы в нём жил кто-то, кто будет считать, сколько стоит каждая доска.
В декабре мы втроём сидели в Рыбинске у нотариуса Елены Викторовны. Заявления о принятии наследства подали сразу, а соглашение о разделе подписали в июне, когда она выдала свидетельства. Нотариус дважды переспросила меня, понимаю ли я, от чего отказываюсь. Я сказала, что понимаю. Максим сидел с краю и смотрел на свои ботинки. Подписывал ровно, с нажимом, как человек, который хочет, чтобы подпись была видна.
В январе Максим приехал в деревню сам, без матери, в субботу. Привёз мешок угля и новый навесной замок на сени, потому что старый заедал ещё при дедушке. Колол дрова в сарае час, потом поставил замок, проверил три раза и протянул мне два ключа.
— Один тебе, второй матери. Мне не надо.
— Возьми себе, — сказала я. — Дом бабушкин, ты тоже внук.
Он подумал и взял. Старую связку на бечёвке я до сих пор держу в ящике стола, почему-то выбросить не получилось.
Пачку квитанций Марина оставила у меня. Лежит в бабушкином сундуке, под льняными полотенцами с красными петухами. Резинка на ней давно лопнула, я перетянула новой. Марина приезжает по субботам и сама топит печь, ей это нравится. В июле Максим поправил крыльцо. Постоял, посмотрел на гнилую ступеньку.
— Эту доску ещё при дедушке надо было менять, — сказал он.

