Отцовские триста тысяч сняла! Пока он в больнице лежал!
Денис кричал, стоя над моим «Наполеоном». В кулаке он сжимал отцовский кошелёк, коричневый, потёртый на сгибах, раскрытый зевом вверх, и тряс им, чтобы все увидели: пусто. Другой рукой тыкал мне пальцем в лицо. Рядом с ним замерла Вика с ложкой тёмного башкирского мёда на полпути к тарелке. Мёд тянулся с ложки тонкой нитью и оседал на кружевную скатерть, а она не замечала.
Мы накрывали с утра. Лапша с курицей в суповой миске, паровые котлеты, винегрет, блины стопкой, торт, который я пекла вчера до двух ночи, раздвинутый стол и скатерть с кружевом, которую я достаю два раза в год. За окном серый ноябрь. Палка Алексея стояла у серванта. Самого Алексея после супа мы уложили в спальне: он устаёт, правая рука пока слушается плохо. Ел он левой, медленно, и всё поглядывал на сына. Радовался, что тот пришёл.
Меня зовут Тамара Ивановна, мне шестьдесят три. Тридцать лет я проработала в районной библиотеке, и привычка осталась: замечаю, кто что взял и кто что вернул. Алексею шестьдесят восемь, он вдовец, тридцать семь лет на моторостроительном. Мы женаты двенадцать лет. Живём в Уфе, в старой кирпичной пятиэтажке, в двушке на втором этаже.
Денису сорок один, и он ни дня не принимал меня в семье. При родне зовёт квартиранткой. На Алексеев юбилей тётка спросила, кто эта женщина с салатами, и Денис ответил громко, чтобы услышали все: «Квартирантка. Живёт у отца». Алексей сделал вид, что не слышит. Я донесла салаты до стола. Он уверен, что всё отцовское достанется мне, и говорил жене при мне, не стесняясь: «Хату ей оставит, а нам что?» Вика краснела и ела.
В августе у Алексея случился инсульт. Скорая забрала его в половине первого ночи, я поехала с ним в халате и тапочках. Денис приехал в больницу через час, а потом заехал к нам «за отцовскими вещами» и вынул из куртки на вешалке банковскую карту. Мне позвонил через два дня: «Карту взял, на лекарства. Пин знаю, год рождения». Я сказала: «Лекарства я куплю сама». Он ответил: «Ну пусть пока у меня будет».
В сентябре телефон Алексея лежал у меня в сумке, чтобы он в палате не дёргался. Три раза за месяц телефон коротко пискнул. Я садилась в коридоре на дерматиновую кушетку и читала: «Выдача наличных, сто тысяч». Три раза по сто. Других денег у Алексея на счёте не было, это всё, что он накопил за тридцать семь лет.
Почему я промолчала? Врач сказал мне прямо в коридоре: никаких волнений, второй удар может быть тяжелее первого. Я решила дождаться, пока Алексей окрепнет, а Денису дать шанс вернуть самому. Не вернул.
Платную реабилитацию, сто шестьдесят тысяч, я оплатила из своих. Три года откладывала на зубы и на ванную. Принесла в кассу центра всё сразу и взяла квитанцию. Квитанции и выписки лежали у меня в прозрачной папке с больничными бумагами. Сегодня папка лежала на коленях, и я держала на ней ладонь.
Домой нас с Алексеем сегодня вёз Денис, с Викой на заднем сиденье. Всю дорогу молчал. Только на светофоре Алексей сказал мне: «Тома, в понедельник схожу в банк, гляну, что там, заодно пенсию сниму». Денис сжал руль так, что побелели костяшки.
Кошелёк Алексея лежал в нагрудном кармане его куртки, а куртка висела в прихожей. После супа Денис вышел «поправить вешалку» и пробыл там дольше, чем нужно. Вернулся с кошельком в кулаке, и лицо у него было такое, какое делают заранее, перед зеркалом.
Вика сидела рядом с ним в кремовом свитере, с таким загаром, какого в ноябре в Уфе ни у кого нет, и с синей стеклянной бусиной-глазом на тонком шнурке на запястье. Раньше этой бусины у неё не было. Я заметила и промолчала.
— Молчишь?! — Денис ударил кулаком по столу, ложка в тарелке подпрыгнула. — Карта у тебя была! Пин ты знала! Одна с ним сидела, одна к бумагам лезла! Тебя в дом пустили, а ты отца обобрала!
Я не повысила голоса. Смотрела не на него, а на Вику. Левая рука лежала на папке.
— Не я. Его карта с августа у тебя.
— Что? — Денис коротко засмеялся, одним носом. — Что ты несёшь, квартирантка?
— Я говорю, что три сообщения в сентябре пришли на телефон твоего отца. А телефон лежал у меня.
Вика медленно положила ложку на край розетки. Мёд оборвался и упал на кружево, и она этого уже не заметила. Она смотрела на синюю бусину на своём запястье и шевелила губами, как человек, который что-то складывает в уме столбиком.
Вика сказала это тихо, почти без голоса, всё ещё глядя на бусину.
— Денис… так мы ж на них в Турцию летали.
В комнате было слышно, как в серванте дрожит рюмка: этажом выше кто-то прошёл по полу. Денис разжал кулак, и кошелёк упал на скатерть, прямо в крошки от торта.
— Вика, не слушай её. Она всё перекручивает.
— Ты сказал: годовая премия. — Вика говорила ровно, как диктуют цифры. — Я ещё удивилась. В апреле ты жаловался, что премии не будет. Но ты улыбался, и я решила, что повезло.
— Была и премия. Часть.
— Какая часть?
Денис не ответил. Он смотрел на отцовский кошелёк, как смотрят на чужую вещь, которую зачем-то держали в руке.
— Билеты сто сорок, — сказала Вика. — Отель. Экскурсия на лодке, которую ты заказал на всех. Платье, в котором я ходила на ужин. Ты ещё сказал: бери, не думай, мы же в кои-то веки живём. — Она стянула шнурок с запястья и положила бусину рядом с недоеденным тортом. — Это я там у лотка купила, за сорок лир. От сглаза. Ты засмеялся и сказал, что нам-то чего бояться.
— Я бы вернул до понедельника, — сказал Денис. Голос у него стал тонкий, чужой. — Я просто… Нам нужно было. Папе они в больнице всё равно не нужны.
— А Тамара Ивановна платила за центр, пока мы загорали, — сказала Вика. Не ему. В воздух.
— Она три месяца молчала! — выкрикнул Денис, ухватившись за это, как за перила. — Нарочно! Чтобы потом при всех!
— Молчала, потому что отцу нельзя было нервничать, — сказала я. — Ты мог вспомнить об этом ещё в августе.
Больше я ничего не сказала. Встала, взяла со стула плед и пошла в спальню, потому что услышала, как скрипнула кровать. Палку Алексея прихватила по дороге от серванта.
Алексей сидел на краю постели, левой рукой держась за спинку. Лицо у него было серое, но спокойное. Я знаю это лицо: так он слушал сводки с завода, когда там сокращали цеха.
— Я слышал, — сказал он. — Всё слышал, Тома. Дай палку.
Он не вышел к столу. Сказал, что не хочет, чтобы Денис видел его в халате. Сказал, что в понедельник всё равно в банк.
Когда я вернулась в комнату, Дениса за столом уже не было. Куртка слетела с вешалки в прихожей, хлопнула входная дверь, и шаги затихли на лестнице: второй этаж, два пролёта, быстро. Он даже кусок торта с тарелки не доел. Вика ещё сидела. Она провела пальцем по скатерти, по тому месту, где упал мёд, и сказала:
— Тамара Ивановна, я правда не знала.
— Знаю, — сказала я.
— Мы вернём.
— Беги, — сказала я. — Он там один на лестнице.
Бусину она оставила рядом с тортом. Пятно от мёда на кружеве я потом три раза стирала. Не отстиралось, и я не расстроилась.
В воскресенье вечером Алексей позвонил сыну и сказал только: «Завтра в десять, банк на Ленина. Нужна твоя подпись». В понедельник Денис пришёл раньше нас, небритый, в той же куртке. Сидел на банкетке у входа и вертел в руках телефон. Когда мы сели за стол к операционистке, он сел напротив.
— Положи карту, — сказал Алексей.
Денис достал из внутреннего кармана карту и положил на стол перед девушкой-операционисткой. Руки у него не дрожали, и это было хуже, чем если бы дрожали.
— Блокируйте, девушка, — сказал Алексей. — И выпустите новую. На меня. Пин я придумаю сам.
— Пап, я верну, — сказал Денис.
— Знаю, что вернёшь. Я с тобой не торгуюсь.
Девушка заблокировала карту при нас и разрезала старую ножницами пополам. Половинки Денис не взял.
Возвращал он по частям. Продал гараж на Дёме, с декабря по выходным брал грузовые рейсы. Первые сто тысяч привезла Вика. Одна, в среду, без звонка, в белом конверте, который положила на край стола и не села. «Это с моей карты, — сказала она. — Остальное он сам». От чая отказалась, потом согласилась, потом выпила две чашки молча, глядя в окно на двор. Приезжают они вместе или поодиночке, я теперь не считаю.
Слово «квартирантка» Денис больше не произносил. На Новый год при всей родне сказал: «Тамара Ивановна, передайте, пожалуйста, салат». Салат я передала.
К июню все триста тысяч вернулись к Алексею на новую карту. Он перевёл мне сто шестьдесят за реабилитацию, и я сначала отказывалась, а потом поняла, что для него это важнее, чем для меня.
— Тома, — сказал он как-то вечером. — Ты почему про сообщения молчала?
— Тебе нельзя было.
— Мне нельзя было, а тебе?
Я не ответила. Он усмехнулся левой половиной лица, правая ещё не слушается.
Новую карту он отдал мне: «Пусть у тебя, левой рукой я в банкомат всё равно плохо попадаю». Она лежит у меня в кошельке, в отделении для мелочи, рядом с квитанциями из реабилитационного центра, сложенными вчетверо. Пин Алексей выбрал сам. Это не год рождения, и я у него не спрашивала.

