Девятьсот ваши, а квартира — пополам! Иначе свадьбы не будет!
Алексей навис над моим столом и тряс связкой ключей перед самым моим лицом. Ключи были новые, с острыми, ещё не сточенными зубцами, и звенели так, что в хрустальных бокалах дрожало вино. Каравай на вышитом полотенце, пирожки с капустой, копчёная рыба, оливье: всё стояло в сантиметре от его кулака.
Меня зовут Валентина Николаевна, мне пятьдесят пять. Город у нас Великий Новгород, живу в двушке в старом кирпичном доме, где потолки высокие, а батареи по ночам гудят, как поезд. Я вдова: мужа Виктора не стало в двадцать первом году. В тот декабрьский вечер я сидела во главе стола, в тёмно-синем платье с белым воротничком, а под моей ладонью на скатерти лежала простая бежевая папка.
Алексею пятьдесят восемь. Лысина, седые виски, коричневый пиджак поверх тёмной рубашки-поло. Отец жениха. За его плечом, у спинки пустого стула, стоял сам жених: Сергею двадцать восемь, белая рубашка с закатанными рукавами, на макушке вихор, который не берёт никакая расчёска. На стуле висела кремовая кофта моей дочери Юли, она в ней зябнет с детства, даже летом. Сама Юля минуту назад вышла на кухню за чаем. Я до сих пор думаю, что при ней он бы так не кричал.
Готовила я два дня. Каравай пекла сама, по бабушкиному рецепту, с косичкой по краю. Наполеон, пироги, рыбу выбирала на рынке, чтобы не пересушенная была. Хотела, чтобы всё выглядело как у людей. Вдове сватов принимать страшно: не на кого глянуть, чтобы сверить, правильно ли делаешь.
Двушку в новостройке Юля с Сергеем нашли в сентябре. Пять миллионов шестьсот тысяч. Ипотеку они тянут вдвоём, а первый взнос взяла на себя я, девятьсот тысяч. Откуда у вдовы девятьсот? От гаража Виктора. Кирпичный, в кооперативе за железной дорогой, он простоял два года после его смерти, и я туда не ходила: там остались его тиски, кепка на гвозде, коробка с гайками, рассортированными по размеру. В октябре я гараж продала, добавила то, что откладывала с зарплаты, и оформила Юле дарение. Чтобы квартира с первого дня была её и ничья больше. Сергей не возражал. Он вообще редко возражает.
Алексей появился в нашей жизни в октябре. Разводов у него было два, жил он в съёмной комнате на окраине и рассказывал про это таким бодрым голосом, будто комната у него на курорте. Меня называл «сватья». В первый же вечер объяснил, как правильно продавать гараж, куда поставить Юле холодильник и сколько платить мастеру за плитку. Сергей кивал. При отце у него поднимались плечи к ушам, как у школьника у доски. Я это замечала и отводила глаза: чужая семья, не моё дело. Юля, когда я заикнулась, только отмахнулась: «Мам, он просто громкий, потерпи». Я и терпела.
Ключи он принёс с собой в кармане пиджака и вытащил после второго бокала. Откуда они у него взялись, я узнала позже.
Сначала всё шло прилично. Он поднял тост за молодых, потом за меня, потом за Виктора, которого в глаза не видел. Потом вздохнул и сказал, что надо по-честному, по-семейному. Девятьсот тысяч, ладно, это моё дело, я мать. Но квартира должна быть на двоих. Записать пополам на сына и на Юлю: он мужчина, он платить будет, а то завтра она передумает, и пацан на улице. Я ответила, что квартира уже оформляется на Юлю. Тогда он и встал.
Встал, навалился на стол, потряс ключами над караваем и закричал. Слюна долетела до моей тарелки. Ножка бокала была у меня в пальцах, и я боялась её сломать.
— Не пополам. Взнос — мой подарок дочери, — сказала я.
Ладонь на папке была горячая и мокрая. Голос вышел ровнее, чем я ожидала, хотя внутри всё ходило.
— Подарок! — Он засмеялся коротко, как лает собака. — А если она через год за другого выскочит? Куда мой сын? С одним чемоданом на лестницу?
— Юля не выскочит.
— Все так говорят! — Он повернулся к сыну всем корпусом, и ключи брякнули о спинку стула. — Серёга! Ну скажи ей! Ты что, молчать будешь?
Сергей не ответил. Он стоял за пустым Юлиным стулом, вцепившись в спинку обеими руками, и костяшки у него стали цвета скатерти. Смотрел не на отца и не на меня, а на дверь кухни. Оттуда доносился свист чайника. Потом свист оборвался, и Сергей открыл рот.
Сергей сказал это очень тихо, глядя не отцу в лицо, а куда-то в район его верхней пуговицы.
— Пап, это ты к нам жить собрался.
Звон оборвался. Я не сразу поняла, что изменилось в комнате, а потом услышала батарею. До этой секунды её перекрывали ключи.
— Ты что мелешь? — Алексей даже улыбнулся, но губы не слушались. — Какое жить? Я о тебе думаю!
— В ноябре ты сказал: впишешь меня, поживу у вас, пока на ноги не встану. А потом звонил и повторял, что квартира должна быть на двоих. Если она наполовину моя, значит, ты там не гость. Так?
— Это был мужской разговор!
— Был. Я тебе тогда не ответил. Отвечаю сейчас.
Алексей перевёл глаза на меня. Я видела, как он ищет, на кого это повесить.
— Вы его настроили.
— Я с ним про это ни слова не говорила. Сама только что услышала.
В дверях кухни стояла Юля с чайником в руках. Не знаю, с какого слова она слушала. Лицо у неё было белое и совсем детское. Она поставила чайник на подставку, аккуратно, чтобы не стукнуть.
— Алексей, вам чаю налить?
— Я не чай пить пришёл!
Сергей обошёл стол и встал рядом с отцом.
— Дай ключи.
— Ты мне их сам дал!
— Шкаф прикинуть. Я не думал, что ты на стол их выложишь. Дай.
Алексей не отдал. Тогда Сергей взял его кулак двумя руками и стал разжимать пальцы по одному, как разжимают у ребёнка, который схватил что-то острое. Алексей сопел и не сопротивлялся. Связка упала сыну в ладонь.
— Я для тебя же хотел.
— Для себя, пап.
Алексей сорвал с вешалки куртку, не застёгивая, и пошёл к двери. Хлопнуло у нас, внизу скрипнул подъезд. Чаю он так и не дождался. Его бокал остался стоять с недопитым вином, и по краю шла красная полоска от губ.
Втроём мы молчали. Пироги остывали, оливье начал оседать. Первой заговорила Юля, и смотрела она не на меня.
— Когда он тебе это сказал?
— В ноябре.
— И ты что?
— Я сказал: потом поговорим.
— Это не «нет», Серёж.
— Знаю.
Юля сняла со стула кремовую кофту, надела и застегнула все пуговицы до горла, хотя в комнате было жарко.
— Я пройдусь. Не ходи за мной.
Когда за ней закрылась дверь, я наконец оторвала ладонь от папки. На бежевой обложке остался влажный овал. Я налила себе красного и выпила, как воду, в три глотка. Зубы стукнули о край бокала.
Сергей сел на Юлин стул и положил на скатерть ключи.
— Валентина Николаевна, я хотел…
— Не мне, — сказала я. — Пирожок съешь. Остыл уже.
Он съел. Целиком, не жуя. Я смотрела на него и думала про Виктора: Виктор бы встал, взял Алексея под локоть и вывел на лестницу, не сказав ни слова. А я весь вечер просидела с рукой на папке и считала, сколько в бутылке осталось.
Юля вернулась через час, красная от холода, со снегом на волосах. Села и сказала Сергею то, что, видно, придумала на улице:
— Завтра ты едешь к нему. Сам, не звонишь, а едешь. И говоришь в лицо: никакой прописки, никакой половины, жить вы с нами не будете. Не скажешь, я тебя не выгоню. Я просто не выйду.
— Поеду, — сказал Сергей.
Поехал он на следующий вечер, после работы, на другой конец города, где Алексей снимал комнату у чужих людей. Вернулся через три часа серый. Юля налила ему чаю, он обхватил кружку двумя руками.
— Кричал. Потом спросил, оставим ли ему ключ на случай, если у него в комнате что-то случится. Я сказал: нет. Он сказал: ты пожалеешь. Я сказал: может быть.
Свадьбу назначили на февраль, как и собирались. В январе квартиру оформили на Юлю, как с самого начала и должно было быть, а Сергей вошёл в ипотеку созаёмщиком. Платят они её на двоих, и Юля сама следит, чтобы не просрочили ни на день.
В ту же неделю Юля сунула мне в сумку отдельный ключ от их двери.
— Держи. Только фикус поливай, он у меня обидчивый.
Я повесила его в прихожей на гвоздь, рядом с ключом от Витиного гаража. Гаража давно нет, а ключ так и висит: рука не поднимается его выбросить.
Алексей на свадебный обед не пришёл и в ресторан не поехал. А в ЗАГС явился: приехал на такси, в том же коричневом пиджаке, купил в киоске у входа одну гвоздику и остался стоять в углу за колонной, откуда всё видно, а его самого не очень. Подходить к сыну не стал. Когда молодые расписывались, я видела, как он кусает губу, как мальчишка, которого не взяли в игру.
Каравай я привезла с собой, на том же вышитом полотенце. Когда молодые уехали на фотографии, Алексей остался в коридоре один. Я отломила кусок с косичкой и подошла.
— Каравай возьмёшь?
Он молчал секунд десять.
— Возьму.
— Тогда не прячься за колонной, — сказала я.

