Infornations.com
Семейные истории

Дочь трясла над крестинным столом старым недоуздком и требовала половину за проданных коров. Зять сказал при всех, кто их доил все эти годы

8 min read

Дочь трясла над крестинным столом старым недоуздком и требовала половину за проданных коров. Зять сказал при всех, кто их доил все эти годы

Коров продала! Триста шестьдесят — моя половина, я тут пахала!

Екатерина стояла над столом и трясла передо мной старым кожаным недоуздком, который только что сорвала с гвоздя у двери. Пряжка звякала о блюдо, самая румяная ватрушка скатилась на мой край скатерти. Я придержала её пальцем. Не знаю зачем. Рукам нужно было дело.

Меня зовут Любовь Андреевна, мне семьдесят. Дочери сорок семь, живёт в Бийске, красит волосы в тёмно-красный и затягивает хвост так, что у висков блестит кожа. На ней была чёрная городская жилетка поверх блузки в леопардовых пятнах. В доме натоплено, а она не сняла. У печки стоял её муж Олег, в синем вязаном свитере, и мял в руках меховую шапку, как выжимают мокрое бельё.

Суббота, декабрь, с утра валил снег. Правнучку мою крестили в Бийске, а обедать поехали ко мне в село: печь большая, потолки низкие, места всем хватит. Накрывала я сидя, потому что колени отказали ещё в ноябре. Холодец застыл с вечера, ватрушки с творогом, помидоры из погреба, картошка с укропом, каравай, глиняный кувшин с молоком. Наполеон испекла в четверг, по маминому рецепту. Белую крыжму для малышки сложила на лавке у окна. А за окном двор по колено в снегу и посреди двора коровник с распахнутой дверью. Пустой.

Вот в нём всё и дело.

Девять коров у нас с Николаем стояло. Он умер в марте девятнадцатого, а я не продала ни одной: сидеть в пустом доме и слушать часы я не умею. Молоко сдавала в соседнее хозяйство, машина за бидонами приходила в семь утра. Внук мой Артём, ему двадцать два, ездил ко мне на лето с двенадцати лет, а последние два года жил у меня насовсем. Вставал в пять. Я лежала и слушала в темноте: скрипнула дверь в сенях, звякнуло ведро о ведро, потом тишина, а потом коровы начинали переступать. Вечером опять в шесть. Никто его не просил.

Катя приезжала раз в год. Три дня в августе, за творогом и огурцами. Банки в багажник, мёд в сумку, пять минут на сене в косынке, чтобы Олег снял её для подруг, и обратно в Бийск. А зимой по телефону одно и то же: «Мам, продай ты всё это. Деньги положишь на мою карту, я распоряжусь. Ты ж не знаешь, куда их девать». Так и говорила: куда их девать. Как про мусор.

В ноябре я утром не смогла сойти с крыльца. Колено щёлкнуло, и нога стала чужой. Врач в Бийске сказал, что менять надо и лучше до весны. В тот же месяц я продала стадо соседу, который давно на него поглядывал. Семьсот двадцать тысяч, по восемьдесят за голову. Четыреста я решила отдать Артёму на первый взнос за квартиру. Остальное на операцию.

Дочери не сказала. Хотела после крестин, за чаем, чтобы праздник не портить. Заранее знала, что она ответит, и слушать это раньше времени не хотела.

Вышло, что зря тянула. Катя села, налила себе из кувшина, понюхала и поставила кружку обратно.

— Мам, молоко не наше.

— Соседское. Он утром принёс.

— А наше где? Зорька где?

— Нет Зорьки. Никого нет. В ноябре я их продала, всех девятерых.

Пауза вышла длиннее, чем мне бы хотелось. Олег у печки перестал мять шапку и тут же принялся снова.

— Сколько? — спросила Катя.

— Семьсот двадцать.

— А мне, значит, ни слова.

Она встала так резко, что стул поехал назад по половицам. Дошла до двери, сорвала с гвоздя недоуздок. Кожа на нём вытерлась до белёсого, пряжка блестела: Николай чистил её каждую осень. Вернулась к столу, и тут я услышала то самое, про коров и про триста шестьдесят.

Слушали все. Артёмова жена стояла в дверях комнаты с малышкой на руках, и девочка не заплакала, только вытаращила глаза. Артём побелел до губ. Катя совала недоуздок то мне под нос, то в окно, на пустой двор, и голос у неё сорвался на тот визг, который был у неё в десять лет, когда не купили куклу.

— Я тут выросла! Всё это и моё! Ты не имела права без меня! Половина, слышишь, половина!

Я обхватила обеими руками эмалированную кружку с молоком. Руки у меня всю жизнь работали и дрожать не умеют, а вот колени под столом ходили так, что скатерть шевелилась. Сказала тихо, чтобы не пугать малышку:

— Пахала. По три дня в августе.

Катя открыла рот, а ответить ей оказалось нечем. Недоуздок в её кулаке качнулся и застыл. И Олег у печки, который весь обед не сказал ни слова, впервые поднял голову. Посмотрел он не на меня.

Олег положил шапку на лавку, прямо на белую крыжму, но тут же схватил обратно, как обжёгся.

— Кать, ты ж ни разу не доила. Артём доил.

Сказал негромко, без нажима, как говорят, что на улице снег. Я знаю его больше двадцати лет и такого голоса у него не слышала ни разу.

Недоуздок в Катиной руке обвис. Она повернулась к мужу всем телом, красная от шеи до ушей, и спросила:

— Ты чью сторону держишь?

— Я в этом коровнике за все годы был четыре раза. И все четыре раза ты стояла у калитки в чистых сапогах. Я помню, какие сапоги.

Артём в дверях дёрнулся, хотел вставить слово. Олег поднял ладонь: не надо, Тём. Артём так и остался с открытым ртом.

Катя всегда так делала: не вышло в лоб, заходит сбоку. Она выдохнула, пригладила хвост и повернулась ко мне уже другим голосом, ровным, деловым.

— Ладно. Допустим. А Артёму ты сколько отдала? Думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит?

— Четыреста. На первый взнос.

Считает она быстро. Цифры у неё щёлкают в голове, как костяшки на счётах, ещё со школы щёлкали. Я видела, как у неё шевельнулись губы.

— Четыреста из семисот двадцати… — Она замолчала. Потом всё-таки спросила: — А остальное?

— На колено. Врач в Бийске назначил на март.

Олег досказал за неё, всё так же негромко:

— У мамы осталось триста двадцать, Кать. Ты просишь больше, чем есть.

Вот и вся её половина. Не сошлась ни по какой арифметике. Катя посмотрела на меня, потом на недоуздок в своей руке, и мне показалось, что она сама уже не понимает, зачем его держит.

Про колено она не спросила. Я ждала, и до сих пор помню, как ждала: сейчас скажет «а что у тебя с ногой, мам». Не сказала. Ни тогда, ни потом.

Она бросила недоуздок на лавку, он проехался по крыжме и упал на пол. Взяла сумку. Жилетку так и не сняла. Сказала от двери, не оборачиваясь, что у неё в Бийске дела и что торт пусть режут без неё.

— Олег, едем.

— Сейчас.

Во дворе хлопнула дверца, завёлся мотор и минут пять работал вхолостую. Олег не спешил. Он наклонился, поднял недоуздок с пола, обтёр о рукав и повесил на прежний гвоздь у двери, пряжкой наружу, как вешают чужую вещь.

— У вас с северного угла шифер на коровнике сполз, — сказал он. — Я видел, когда подъезжали.

— Ты ж не кровельщик.

— В девяностых шабашил.

Надел шапку, тронул косяк, будто хотел что-то добавить, и вышел. Мотор взвыл, машина ушла по снегу. Мы остались за столом.

Наполеон резал Артём. Руки у него ходили, куски выходили кривые, один развалился совсем. Он поставил мне тарелку и спросил, не глядя:

— Ба, а может, дать ей тысяч тридцать? Чтоб отстала.

— Дам тридцать, придёт за остальными. Цифру она уже знает.

— А тебе её не жалко?

Жалко мне было не денег. Жалко, что дочь просидела за моим столом сорок минут и ни разу не посмотрела на мои колени. Но этого я внуку не сказала.

Потом пошли недели. Телефон я стала носить с собой на кухню и класть на подоконник, к Новому году поглядывала на него чаще, чем на часы. Катя не позвонила ни на Новый год, ни на Рождество. Артём набрал её сам один раз. Она сказала «занята» и отключилась.

В январе Артём получил свои четыреста тысяч. Я поехала с ним в Бийск, одного не пустила. Он четыре раза переспросил, не обделяю ли я себя. На четвёртый я сказала, что колено мне оплачено, а ему сидеть и не ныть. Он вышел на крыльцо банка и просидел на ступеньке минут десять. Вернулся с красными глазами и сказал, что от ветра.

В марте мне заменили колено, в городской больнице в Бийске. Катя живёт в двадцати минутах от неё. Артём каждый день возил мне бульон в банке и пирожки, а Катя не пришла. На третий день медсестра принесла мне пакет: «Вам передали, мужчина в синем свитере, имени не оставил». Мандарины, шерстяные носки и пачка сухарей из чёрного хлеба, которые мне после операции есть нельзя. Он этого не знал. Носки я проносила до мая.

В апреле зазвонил телефон. Я схватила трубку на втором гудке и сама на себя рассердилась.

— Как нога? — спросила Катя.

— Ходит.

— Ну… ходи.

Она положила трубку. Сорок секунд, я засекла по стрелке на кухонных часах. Про коров, про деньги и про август ни слова. Про триста шестьдесят она больше не заговаривала ни разу. Извиняться тоже не стала, и я этого уже не жду.

В мае, в первую субботу, в семь утра, во двор въехала серая «Нива» с лестницей на крыше. Из неё вылез один Олег, в рабочей куртке. Артём вышел на крыльцо с кружкой и замер.

— Крышу тебе перекрою, — сказал ему Олег. — Раз ты там мастерскую затеял.

Они вдвоём таскали шифер, Артём подавал снизу, Олег крепил. Две субботы подряд. Я выходила к ним с кружкой и садилась на колоду у стены: новое колено любит, чтобы его сначала посадили. Недоуздок висит на гвозде у двери там же, куда Олег повесил его в декабре. Я мимо него хожу по десять раз на дню и ни разу не сняла.

Во вторую субботу я не вытерпела и крикнула вверх:

— Катя знает, что ты здесь?

Олег сел на конёк и вытер лоб рукавом.

— Знает. Сказала: хочешь ехать, езжай, если заняться нечем.

— И что?

— Занялся.

Он взялся за молоток, и минуту сверху было слышно только «тук-тук». Потом он крикнул:

— Молока у вас нет?

— Есть. Соседского.

— Давай соседского. Своего-то теперь нету.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *