Дарственную подписывай! Зачем тебе одной трёшка?!
Светлана хлопнула по столу синей картонной папкой, и у меня в чашке подпрыгнул чай. Ручка, прищёлкнутая к обложке, съехала и легла на кружевную скатерть. Невестка стояла надо мной в тёмно-синем платье по фигуре, светлые волосы гладкие, будто отутюженные, ни одной выбившейся прядки. Она всегда так выглядит, даже в воскресенье, даже когда приходит «просто поговорить».
Я сидела за овальным столом, за которым мы с мужем сорок лет пили чай, и держала ладони на скатерти плашмя, чтобы не было видно, как они дрожат. В три часа дня за окном уже стояло серое ноябрьское небо, на столе горела лампа с жёлтым абажуром. Бордовая штора была задёрнута наполовину. Фикус на подоконнике я утром протёрла тряпкой, листья блестели.
Игорь, мой сын, стоял у окна, скрестив руки, и смотрел на штору. Пришёл он вместе с женой, но с порога сказал мне только «привет, мам» и не поцеловал в щёку, как всегда. Я заметила это сразу.
Меня зовут Галина Петровна, мне шестьдесят восемь. Квартира у нас в Челябинске, в сталинском доме на Красной, три комнаты, потолки высокие, под потолком лепной карниз. Её в семьдесят девятом году дали моему Николаю от тракторного завода, и мы вселились с узлами и детской кроваткой. Игорь вырос в этой квартире. Трёхстворчатый шкаф в большой комнате Николай купил сразу, тёмный, без зеркала: он не любил зеркал в комнатах. Муж умер в двадцатом, а шкаф стоит.
Света замужем за Игорем восемь лет. Я ей помогала, и не потому что просили. Когда они брали двушку, я сняла с книжки триста тысяч на первый взнос. На ремонт отдала ещё сто двадцать. Кухню выбирали со мной, платила я. Никто ни разу не сказал мне «верни», и я бы никогда не попросила. Только я хорошо замечала, что невестка звонит мне исключительно по делу. «Галина Петровна, документы на квартиру у вас где лежат?» «Вы завещание не оформили?» «А вы в курсе, что с дарственной налог меньше?»
Последний вопрос она задала в августе. Я ответила: подумаю. Видимо, она подумала тоже, и не одна, потому что в ноябре принесла готовый проект. «На Игоря, Галина Петровна. Чтобы потом без нотариусов, без очередей. Вам же спокойнее будет». Квартиру её знакомая оценила в пять двести. Про цифру Света сказала мимоходом, я переспрашивать не стала.
Свою мать, Надежду Павловну, Света два года назад устроила в частный интернат для пожилых. Мне объяснила: «У мамы память, там врачи, а навещать лучше не надо, она потом расстраивается». Я не ездила. Передавала открытки, а Света каждый раз отвечала: «Передам».
Теперь она придвинула ко мне папку и ткнула в неё пальцем.
— Нотариус на четверг записан. Я всё посчитала. Тебе только подписать.
— Записан? На четверг? Это ты за меня записала?
— Потому что ты тянешь и тянешь! — Она сказала это уже не мне, а потолку. — Три месяца тянешь! Зачем тебе одной столько метров?!
Я взяла ручку, которая лежала на скатерти. Подержала её, чтобы Света посмотрела, как я держу. Потом положила на стол и медленно, одним пальцем, сдвинула обратно к ней.
— Затем, Света, что я в ней живу.
Невестка выпрямилась. Я увидела, как у неё дёрнулась щека, а голос сразу стал сладким, как у продавщицы, которая сейчас будет обвешивать.
— Галина Петровна, вы же сами понимаете. Три комнаты на одного человека. А если упадёте? А если инсульт, кто будет оформлять? Игорь потом по судам полгода ходить будет. Мы же о вас думаем. Мы бы к вам переехали, вы не одна, вам же лучше. Маленькую комнату вам бы оставили, вам хватит.
Маленькая комната, в которой я не могла бы поставить шкаф Николая. Я посмотрела на свой шкаф. Потом на сына.
— Игорь, ну скажи ей! — Света обернулась к окну. — Игорь! Хоть раз в жизни скажи!
Он молчал. За восемь лет я научилась различать его молчания. Это было не то, которым он отсиживается, а то, которым собираются с силами. Он смотрел на жену, и лицо у него было чужое: такое я видела один раз, в день, когда хоронили отца.
Игорь отошёл от окна. Руки у него упали вдоль тела, и одну из них он сжал в кулак и тут же разжал. Шагнул к столу, посмотрел на синюю папку, потом на меня, потом снова на Свету, и открыл рот.
— Свет, твоя мама тебе так же подписала. Теперь в интернате.
Он сказал это негромко и не мне. В комнате стало слышно, как на кухне тикают ходики. Светлана не сразу повернула голову. Рука у неё так и лежала на папке плашмя, будто она придавливала её, чтобы не улетела.
— Ты о чём?
— Ты знаешь, о чём.
— Игорь, ты при матери…
— Именно при матери. Я восемь месяцев ждал, когда ты сама принесёшь такую папку. Вот ты и принесла.
Я молчала. Я правда не понимала, что он говорит, и всё же поняла, как понимают шаги в коридоре: ещё не разглядела, а уже знаешь чьи.
— Что значит «так же»? — спросила я.
Игорь сказал, что по субботам он ездит не на рыбалку. В марте он поехал в интернат, потому что Света в очередной раз сказала: мама меня не узнаёт, не ездили бы вы. А Надежда Павловна сидела в холле с кроссвордом и узнала его с порога, назвала по имени и спросила, не привёз ли он газету.
— Она помнит всё, мам. Мой телефон наизусть. Просит домой. Каждую субботу одно и то же: «Игорёк, скажи Свете, пусть заберёт».
— Она сама туда захотела! — Светлана заговорила быстро, выше обычного. — У неё деменция, Игорь, мне врач сказал!
— Врач в интернате. Я с ним разговаривал. Он сказал: возрастное, как у всех. Очки теряет, чайник забывает выключить. Как моя мама. — Игорь кивнул на меня. — Только мою маму ты в интернат не возила.
— Это ты зря…
— В двадцать первом году ты принесла ей такую же синюю папку. Сказала: чтобы потом налога не платить, если что. Она подписала, потому что ты дочь. Двушку ты сдаёшь за тридцать тысяч. Интернат стоит сорок пять. Пятнадцать недостающих платит её пенсия. Значит, её комната оплачена её же квартирой и её же пенсией, только квартира уже не её.
Светлана молчала, и это было хуже крика. Я смотрела, как у неё меняется лицо: сначала злость, потом растерянность, потом просто усталость, как у человека, у которого отобрали костыль. Рот приоткрылся, и она ничего не сказала.
— Хватит, — наконец выговорила она, но без напора. — Ты меня при твоей матери…
— Я не тебя. Я прошу не повторять.
Я придвинула к себе папку. Пока говорила Света, она лежала раскрытой, и я так и не посмотрела внутрь. Закрыла, нажала ладонью на обложку и отодвинула к самому краю стола. Ручку положила сверху.
— Света, — сказала я. — Ты бы меня через год тоже туда?
— Я такого не говорила!
— Про маму ты тоже не говорила, — сказал Игорь. — Ты сказала: полежит на обследовании.
Светлана сняла со спинки стула пальто. Не плакала, только уголок рта дёргался. На пороге комнаты она обернулась к мужу.
— Ты едешь?
Игорь не пошевелился. Каблуки простучали по лестнице вниз, на втором пролёте хлопнула дверь парадной. Ходики на кухне пробили три раза и умолкли.
Игорь сел на стул, где только что стояла жена, положил ладони на скатерть, так же как я. Сказал, что не мог раньше. Надежда Павловна сама просила его не ссориться со Светой: «Света не плохая, Света запуталась». И ещё он боялся, что если скажет, жена запретит ему ездить к тёще совсем.
— А драться за чужую маму так, чтобы дома остаться, я не умею, — сказал он. — Пока она не принесла папку про мою.
Мы просидели до темноты. Чайник стоял на плите и не вскипел, потому что про него забыли.
В субботу мы поехали вдвоём. Интернат оказался белым двухэтажным зданием на Копейском шоссе, во дворе скамейки и клумба с засохшими астрами. Надежду Павловну я увидела в холле: маленькая, в бежевой кофте, седые волосы заколоты. Она встала, держась за подлокотник, и спросила: «Вы Галина Петровна? Игорь рассказывал. Простите, что не встречаю по-человечески». Я взяла её за обе руки и не сразу смогла их отпустить.
Она первым делом спросила, когда её отпустят домой. Я не знала, что ответить, и сказала: «Давайте решим вместе».
В декабре Надежда Павловна переехала ко мне, в третью комнату, которая при Николае была кабинетом. Заявление о выбытии из интерната она написала сама, своей рукой, а главврач при мне задал ей десяток вопросов и ничего не нашёл. Игорь привёз два чемодана и кресло. Кресло поставили у окна, под фикус.
Света не звонила три недели. На четвёртую пришла сама, в воскресенье, с коробкой пирожных. Стояла в дверях, держа её двумя руками, как чужой подарок. Надежда Павловна сидела за овальным столом и сказала просто: «Светочка, проходи. Чайник горит».
Жильцам в маминой двушке Света сама велела съехать: к марту их там не было. Ключи она положила матери на стол. Надежда Павловна ничего не сказала, спрятала их в карман кофты. Двушка стоит пустая. «Вернусь летом, — говорит она, — а пока мне и здесь хорошо».
Синюю папку Игорь хотел выбросить. Я попросила не трогать. Она лежит на трёхстворчатом шкафу, на самом верху, под слоем пыли, и ни разу не раскрывалась.
По воскресеньям Света приходит на чай. Режет пирог и ставит чашки, сначала мне, потом матери. Надежда Павловна кивает на шкаф:
— Галя, а эту папку так никто и не открыл?
— Никто.
— Вот и пусть лежит.

