Infornations.com
Истории

Невестка влетела в мою вторую комнату и закричала, что я гребу двести тысяч в месяц, а внучке плачу копейки. Внучка ответила матери, кто кому тут платит

8 min read

Невестка влетела в мою вторую комнату и закричала, что я гребу двести тысяч в месяц, а внучке плачу копейки. Внучка ответила матери, кто кому тут платит

На двести тысяч в месяц шьёте — а внучке копейки?!

Марина выкрикнула это с порога, не сняв верблюжьего пальто. Сумка висела у неё на локте, светлое мелированное каре растрепалось, а палец был нацелен на стопку заклеенных скотчем коробок у стены. Я сидела за машиной и головы не подняла: под лапкой шёл шов по розовому флису, а останавливаться посреди строчки я за тридцать лет так и не научилась.

Алина стояла у стопок готовых спальников и держала в руках один, бледно-жёлтый, с торчащей ниткой на шве. Подушечка с иголками была надета у неё на запястье, волосы собраны в высокий хвост. Она смотрела на мать и молчала.

Комната, в которой всё это происходило, вторая в моей двухкомнатной квартире в панельной девятиэтажке на Кирова в Астрахани. Раньше там стояла тахта и телевизор. Теперь там два длинных стола, две белые промышленные машины, оверлок, рулоны хлопка цвета мяты и сливок, мягкий флис и лампа дневного света над строчкой. В старом полированном шкафу, ещё дедовом, на полках лежат отрезы. Готовые спальные мешки и конверты на выписку сложены в прозрачные пакеты, и каждый день что-нибудь уезжает в коробках.

Меня зовут Надежда Павловна, мне шестьдесят шесть. Тридцать лет я отшила на астраханской швейной фабрике: сначала школьную форму, потом рабочие куртки, а когда фабрика уже кашляла, больничные халаты. Цех закрыли в шестнадцатом. Пенсия у меня семнадцать тысяч, руки целы, строчка выходит ровная, как по линейке. Когда фабрики не стало, я думала, что с шитьём покончено навсегда.

У этой комнаты есть тайна, но не моя. Год назад я дала слово молчать и держала его, хотя Марина не раз давала повод его нарушить. На Новый год, за столом у сына, она при всех назвала моё занятие «рукоделием для пенсионерок» и спросила, не стыдно ли в шестьдесят шесть сидеть над тряпками. Роман, мой сын, её муж, смотрел в тарелку и жевал. Я тоже ела молча.

Марина вообще привыкла знать про дочь всё: сколько получила, куда пошла, с кем. Алинину карту она просматривала раз в неделю, в телефон заглядывала при каждой возможности. Дочь научилась показывать матери то, что можно, и не показывать остального. Дома она говорила, что помогает мне за двадцать тысяч. Марина кривилась: «Двадцать тысяч за то, что сидишь у бабки с утра до вечера?» Но терпела, потому что другого заработка у Алины не было. Я видела всё это и не вмешивалась.

В тот день Марина зашла в подъезд и столкнулась с курьером, который выносил коробки. Она спросила, что это. Курьер, человек разговорчивый, ответил: «Тётя Надя из тридцать восьмой. У неё цех, мы забираем три раза в неделю, по девять коробок». Что Марина считала в лифте, я не знаю. Но до моей двери она добралась с суммой в голове: двести тысяч в месяц. И с мыслью, что свекровь целый год гребёт деньги, а родную внучку держит за двадцатку.

Алина открыла ей дверь. Марина прошла, не разуваясь, прямо по чистому паласу, и встала в дверях цеха.

— Двести тысяч, я посчитала! — Она обернулась к дочери. — А ты мне про двадцать? Тебе двадцать три года, ты ходишь в одних джинсах, а у вас тут золотые прииски!

— Мам, не надо, — сказала Алина тихо.

— Молчи! Тебя используют, неужели не видишь? Родная бабка!

Я выровняла ткань под лапкой, дошла до конца шва и только тогда ответила, не оборачиваясь.

— Мне самой тридцать платят, Марина.

Марина коротко и нехорошо засмеялась.

— Кто платит? Вы себе сами, что ли, платите, Надежда Павловна? Вы считаете, я дура? Я по коробкам посчитала! — Она шагнула к столу и ударила ладонью по стопке пакетов. Пакеты поехали, упали на пол, и один из них раскрылся. — Налоговой хотите? Я им позвоню! Покажите бумаги! Где договор с Алиной? Кто тут хозяин?

Алина перешагнула через упавший пакет, подошла к столу и положила жёлтый спальник на стопку, поверх остальных. Движением аккуратным, почти нежным, как кладут ребёнка. Потом повернулась к матери и посмотрела на неё так, как смотрит человек, который приготовил эти слова давно и ни разу не произнёс вслух.

Я нажала на педаль. Машина замерла у меня под рукой, и в комнате стало слышно, как гудит лампа.

Алина открыла рот.

— Мам, это мой цех. Бабушка у меня работает.

Алина сказала это ровно, без крика, глядя матери в переносицу. Палец Марины так и остался в воздухе, нацеленный на коробки. Потом он дрогнул и пополз вниз.

— Что значит твой? — спросила Марина. — Какой твой?

— Мой. Я самозанятая с прошлой осени. Машины мои, ткань моя, заказы на мне. Ты говорила, что это тряпки. Вот эти тряпки стоят у тебя за спиной.

Марина оглянулась на коробки так, будто видела их впервые. Я встала из-за машины, потому что сидеть дальше было нехорошо, и вытерла руки о фартук.

Началось всё в октябре прошлого года. Алина пришла ко мне вечером с распечаткой в руках: два года она проработала официанткой на набережной и сто пятьдесят тысяч за это время отложила. За них она купила у закрывавшегося ателье в Волгограде две промышленные машины и оверлок. Оформилась самозанятой, нашла оптовика с тканью. Не хватало только места. «Бабуль, дай угол, — сказала она. — Я тебе мешать не буду». Я ответила, что угол мне тесен, бери всю комнату: шкаф всё равно набит старой одеждой, а лишнее я вынесу на балкон.

Про деньги разговор вышел короткий. Алина сказала: «Ты мне нужна, бабуль. Строчку, как у тебя, я за год не выучу». И предложила тридцать тысяч в месяц, пока цех не раскрутится. Я хотела отказаться: родной внучке брать деньги неловко. Но она сказала: «Работа — это работа». Так я стала первой швеёй в её цеху.

— Почему ты мне не сказала? — Голос у Марины сел.

— Потому что в позапрошлом году, когда я попросила у вас хоть сколько-нибудь на машины, ты назвала это тряпками и сказала идти в банк. Папа сказал: «Спроси у мамы». А у бабушки комната пустая.

— Двадцать тысяч! Ты мне говорила про двадцать!

— Двадцать я тебе говорила, чтобы ты не лезла.

Алина вытащила из кармана телефон, открыла приложение и положила его на стол экраном вверх. Показала матери цифры. Я их знала наизусть, но слушала так, будто слышу впервые.

— Двести — это то, что мы продаём за месяц. Ткань идёт на семьдесят. Налог двенадцать. Упаковка и курьеру восемнадцать. Бабушке тридцать, всё по ведомости, пятого числа на карту. Остаётся семьдесят, из них сорок я откладываю на второе помещение. Вот и всё золото, мам.

— Вы мне в глаза врали, — повернулась ко мне Марина.

— Я тебе в глаза за год ни разу не соврала, — сказала я. — Ты спрашивала, как у Алины дела, я отвечала: работает. Остальное она просила не рассказывать. Я дала слово.

— Я же за неё переживала.

— Ты за коробки переживала, — тихо сказала Алина.

Марина села на край стула, на котором обычно сидела Алина, когда скрепляла выкройки. Сумка соскользнула с локтя и упала на пол. Марина её не подняла. Пальто на ней по-прежнему было застёгнуто на все пуговицы, и мне вдруг стало её почти жалко: пришла драться, а воевать не с кем.

— Двести тысяч, — сказала она сама себе. — Я бы думала, что бабка…

— Ты думала, что бабка гребёт, а Алину обманывают, — подсказала я. — Дальше не продолжай.

Я поставила чайник. Привычка: если в доме кто-то плачет или кричит, сначала нужно поставить чайник. Марина не плакала, но держалась на волоске.

— Чай будешь, Марина? — спросила я. — Пирог с капустой есть.

— Не надо, — ответила она.

Встала, подняла сумку с пола и провела ладонью по пальто, как будто стряхивала с него пыль. Подошла к двери цеха, остановилась и, не оборачиваясь, сказала Алине:

— Вечером приедешь домой. Поговорим.

— Приеду. Только не про цех, — сказала Алина.

Дверь закрылась. Чайник вскипел впустую. Я выключила газ и посмотрела на внучку: у неё дрожали руки, и она старалась скрыть это, подбирая с пола упавший пакет. Я сказала: «Садись, Алин, шей». Она села. Я села. Мы строчили до шести молча, пока не стемнело в окне.

В субботу пришёл Роман, один, с пакетом мандаринов. Посидел на кухне, повертел в руках чашку. «Ма, я не знал», — сказал он. «Я знаю», — сказала я. Он спросил у Алины, сколько ей нужно на расширение. Алина ответила: «Ничего, пап. Просто не мешайте». Он кивнул и впервые за много месяцев посмотрел на дочь, а не мимо.

В декабре Алина сняла под цех помещение на первом этаже соседнего дома, бывшую парикмахерскую, двадцать восемь метров, за восемнадцать тысяч в месяц. Наняла третью швею: Людмилу Сергеевну, с которой мы вместе работали на фабрике. Двадцатого числа перевозили столы, шкаф остался у меня, в нём по-прежнему лежат отрезы. Я перешла на новое место старшей мастерицей. Один старый оверлок Алина оставила мне дома, во второй комнате: я подшиваю на нём простыни.

Под Новый год Алина вручила мне премию в конверте. Десять тысяч, а на самом конверте синей ручкой нарисована машинка с ножками и глазами, и подпись: «За ровную строчку». Конверт я не выбросила. Он лежит в шкафу на полке с отрезами, и дверца у шкафа теперь всегда приоткрыта.

Марина с Романом прислали к празднику коробку катушек, сорок штук, белых. Алина её оставила: нитки пригодятся. Про цех Марина с тех пор не спросила ни слова.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *