Четыреста двадцать тысяч за коров дают! Продавайте — и к нам!
Света выкрикнула это так, что корова Зорька дёрнула головой и перестала жевать сено. Невестка стояла посреди коровника в светлом городском пальто, в белых кроссовках, залепленных грязью до шнурков, и тыкала мне в лицо телефоном. На экране светилась переписка с покупателем. Прочитать, что в ней написано, я не пыталась. Я сидела на низкой скамеечке у вымени и доила дальше: молоко не ждёт, пока в хлеву выясняют отношения.
Был конец октября, шестой час вечера, уже темнело. За окошком в инее стыл двор, в коровнике горела одна жёлтая лампочка под низким потолком, а изо рта у нас шёл пар. Две мои бурёнки стояли в деревянных стойлах, пахло сеном и тёплым молоком. Ведро между колен парило так, что у меня запотели очки.
В дверях, с вилами, полными сена, остановился Лёша, мой внук. Он приехал из города накануне вечером, как приезжает каждые выходные с первого курса. Шапка у него была надвинута на брови, рукава куртки в сене. Учится он в сельхозакадемии и в коровнике ходит так, будто родился между стойлами: показала ему, как держать вымя, один раз, в двенадцать лет. Мать он не окликнул. Просто замер на шаге.
Меня зовут Нина Васильевна, мне шестьдесят четыре. Мой Михаил умер в пятнадцатом, и с тех пор в Нижней Иволге, под Улан-Удэ, я одна держу шесть коров. Встаю в пять, доить начинаю в шесть, потом выгоняю в загон, вечером снова. Два раза в неделю, во вторник и в пятницу, вожу в город молоко и творог постоянным покупателям: у каждого своя банка, свой день, своя цена. Руки у меня болят, колени тоже, но я об этом никому не говорю, потому что жаловаться незачем.
Света моя невестка, жена моего сына Николая, женились они двадцать два года назад. Она фармацевт, до декрета работала в городской аптеке. В прошлом году родила вторую дочь, Настю, и сидит с ней в городе, пока Николай на вахте на Севере, дома бывает раз в два месяца. Раньше в Иволгу она заезжала на день рождения и на Новый год. С лета стала ездить каждую неделю.
Начала она с заботы. Привезла мне тонометр и записывала давление в блокнот. Разложила таблетки по ячейкам: утро, день, вечер. «Нина Васильевна, в вашем возрасте» нельзя поднимать вёдра, «в вашем возрасте» нельзя одной, «в вашем возрасте» нужен присмотр. Эти слова она повторяла как заклинание. Николаю по телефону говорила то же самое, и он звонил мне с вахты: «Мам, ну послушай её, она добра желает». Я слушала и всё не могла понять, откуда в ней такая нежность ко мне за двадцать два года.
В октябре Света нашла перекупщика. Мужик из Заиграево, голос в трубке хриплый, обещал забрать всех шестерых за один раз, не торгуясь: по семьдесят тысяч за голову. Света мне про него не сказала. Я узнала утром, когда мужик позвонил сам и спросил, когда можно приезжать смотреть.
Вечером она приехала сама. Без звонка, в вечернюю дойку, не заходя в дом, прямиком в коровник.
— Нина Васильевна, вы взрослый человек, — начала она с порога. — Вам нельзя быть здесь одной. У нас трёшка, Лёшина комната пустует. Я всё продумала.
— Ты продумала, — ответила я. — А меня спросила?
Света снова выставила телефон. Четыреста двадцать тысяч, шесть коров, перекупщик готов завтра. Она кричала и ходила по соломе, а Зорька косилась на неё и била хвостом. Лёша стоял у стойла и слушал. Я не отрывала глаз от молока.
— Это же деньги! — Света не выпускала телефон. — Вы на эти деньги будете жить спокойно! Я вам комнату приготовлю, я вас буду кормить, пилюли выдавать, давление мерить! Что вам тут сидеть среди навоза?
Я долила ведро до верха. Отставила в сторону. Погладила Зорьку по тёплому боку: она недоена, но подождёт.
— Не продам, Света. Мне тут хорошо.
— Вам хорошо! — Света всплеснула руками. — Вы себя слышите? В ваши годы мёрзнуть в хлеву — это называется хорошо? А мы что, будем сидеть и смотреть? Лёша, скажи ей!
Лёша не сказал. Он опустил вилы на солому, тихо, чтобы не звякнули зубья. Я посмотрела на внука и увидела, что он не на меня смотрит и не на коров. Он смотрел на мать, так, будто видел её первый раз в жизни. Лицо у него было странное, неподвижное. Руки сжаты.
— Лёш, — сказала Света. — Ты чего?
Он набрал воздуха.
— Мам, тебе ж няня для Насти нужна. Бесплатная.
Лёша сказал это тихо, глядя не на Свету, а куда-то в солому под её кроссовками. Телефон в руке у матери дрогнул. Зорька тяжело вздохнула в своём стойле.
— Что ты сказал? — переспросила Света. Голос у неё стал тоньше.
— Что слышал. — Лёша поднял голову. — Неделю назад, в субботу. Ты стояла на кухне, а я в коридоре ботинок надевал. Ты по телефону батьке говорила: «Мама переедет — и няня не нужна». Я стоял с одним ботинком минут пять, мам.
Я перестала доить. Руки у меня так и остались под выменем, тёплыми, пустыми. Ведро между коленями ещё парило.
— Я не так говорила, — быстро сказала Света. — Ты не понял. Я про…
— Ты про Настю. Ты три раза повторила: «тридцать пять тысяч в месяц». И что в садик только в двадцать восьмом. А бабушка сидит в хлеву и «ей уже не в том возрасте».
Света обернулась ко мне. Лицо у неё пошло красными пятнами, как бывает у человека, у которого отобрали последнее оправдание. Я молчала.
— Нина Васильевна, — сказала она. — Я о вас думала. Честное слово.
— Думала, — согласилась я. — И обо мне, и о няне. Одно другому не мешает.
— Я не из-за этого! — Света шагнула вперёд. — Вы же не понимаете, как мне! Настя орёт по ночам, няне я платить тридцать пять тысяч в месяц не могу, аптека ждёт, Коля на вахте, а у вас шесть коров! Шесть, Нина Васильевна! Вы одна, вам тяжело, а у нас Лёшкина комната пустая!
— Пустая, потому что Лёша приезжает ко мне, — сказала я.
Свету это ударило сильнее, чем всё остальное. Она замолчала и опустила глаза на свои кроссовки. Грязь на них уже подсыхала белыми разводами.
Я встала со скамейки. Колени хрустнули, как обычно. Взяла ведро двумя руками и подняла на дощатую лавку, чтобы не пролить: пока горячее, надо процедить.
— Свет, — сказала я. — Если бы ты попросила, я бы взяла Настю на лето. Хоть на два. Лёшу вы каждое лето привозили ко мне. Выдумывать про мой возраст не надо было. И покупателя на коров за моей спиной искать не надо было. Просто сказать: Нина Васильевна, мне тяжело.
— Вы бы не взяли.
— Ты не спросила.
Она дёрнула головой, как лошадь. Телефон в руке опустился совсем.
— Мам, поехали, — сказал Лёша. — Я тебя до остановки подкину.
— Ты на чьей стороне? — выдохнула Света.
— Я на бабушкиной, — сказал он. — Коров я ей помогу сохранить. Я после диплома хотел сам тут остаться, мам. Только ты не слушала. Тебе было некогда.
Света медленно повернулась, как после удара, и вышла. Калитка скрипнула и стукнула. С улицы донёсся хруст шагов по заледеневшей колее.
Мы с Лёшей молча доделали вечернюю дойку. Он носил вёдра, я цедила. В половине восьмого перекупщик из Заиграево позвонил ещё раз, и я ответила, что коровы не продаются. Сказала мягко, чтобы он зря не ехал.
Света не звонила месяц. Николай позвонил с вахты через неделю, голос у него был виноватый. Он сказал: «Мам, я не знал». Я сказала: «Я знаю». Мы поговорили о погоде и о том, как у него идёт работа.
В последнюю субботу ноября на пороге стояла Света с Настей на руках. Девочка спала, щёки у неё были красные от мороза. Света не поздоровалась. Протянула мне пакет с детскими вещами и сказала: «Это на выходные, если вы… если не против».
Я не стала ничего выяснять. Взяла девочку, Настя тёплая, пахнет молоком, и пошла греть воду. Света всё это время стояла в сенях, не разуваясь, словно ждала, что я передумаю.
Потом выяснилось, что няню она нашла: на полдня вскладчину с сестрой, у которой тоже малыш. Вышло по семнадцать тысяч с каждой. Про коров мы больше не говорили. Про тот вечер говорить тоже не стали, и между нами от этого стало легче.
Лёша в ноябре перевёлся на заочное. Днём он работает у меня, вечером учится по ночам, и сначала я ругалась, а потом перестала.
В декабре мы с Лёшей купили подержанный доильный аппарат за шестьдесят тысяч. Нашли по объявлению в Заиграево, привезли на «Газели» и втроём, с водителем, заносили в коровник. Потом полдня Лёша разбирался с насосом и ругал инструкцию, весь в масле.
Теперь утром в коровнике гудит. Зорька сначала шарахалась, потом привыкла. Я сижу на скамеечке и смотрю, как молоко бежит по шлангу, и впервые за одиннадцать лет руки у меня к вечеру не болят.

