Сто сорок тысяч от моей родни — мне! Мои люди!
Надежда Фёдоровна нагнулась над нашей кроватью и сгребала конверты в чёрную сумку, раскрытую на локте. Конверты летели горстями: белые, розовые, один с золотым сердечком. Гладкое тёмно-каштановое каре, бордовый плащ поверх кремовой блузки, помада положена так аккуратно, будто она не вставала с зеркала. Было десять утра, суббота.
Я стояла на коленях на кровати среди конвертов. Белый махровый халат поверх серой пижамы, волосы ещё волнами после вчерашней укладки, и одна жемчужная заколка, которую я забыла вытащить. В руках у меня лежала небольшая стопка денег, которую я как раз пересчитывала, когда она вошла.
Сергей, мой свёкор, стоял у окна в тёмно-синем джемпере и держал пластиковый пакет. В нём были контейнеры: холодец, мясная нарезка, остатки заливного. Он собирал их вчера в ресторане со столов по просьбе жены и так и принёс сюда, не успев поставить в холодильник. На подоконнике рядом стояла ваза с белыми розами. На дверце шкафа висело мое свадебное платье в прозрачном чехле. Сквозь кремовую штору шёл мягкий утренний свет.
Меня зовут Анна, мне двадцать пять. Вчера мы с Колей расписались и сыграли свадьбу на семьдесят гостей в Камышине. Живём мы пока в съёмной однушке, а копили два года на первый взнос по ипотеке, откладывали с каждой зарплаты. Банкет в итоге стоил двести шестьдесят тысяч, и оплатили мы его сами, из этих накоплений. Родители положили нам в атласный сундучок для конвертов сто тысяч. Мама плакала, когда клала, папа смотрел в потолок. Надежда Фёдоровна дала двадцать тысяч на торт. Об этих двадцати тысячах она напомнила за вечер, по-моему, раз шесть.
Вчера в ресторане каждый из её родни подходил к нам с конвертом, обнимал меня, целовал в щёку. Надежда Фёдоровна стояла рядом в голубом платье и кивала: «Это наш дядя Витя, Анечка, отдай ему спасибо». Дядя Витя вкладывал конверт мне в руку, я передавала Коле, а Коля клал в сундучок, прямо у неё на глазах. Так двадцать с лишним раз. Она улыбалась каждому.
За месяц до свадьбы она сама обзвонила всю свою родню. «Аня, не надо, я их всех знаю, ты перепутаешь, я сама позвоню, каждому». Я даже обрадовалась: у неё родни человек тридцать, тётя Зина, дядя Витя из Саратова, двоюродные, троюродные. Я бы месяц рассылала приглашения. А так на следующей неделе список был готов, и Надежда Фёдоровна смотрела на меня победно: вот видишь, как я всё устроила.
В девять Коля ушёл сдавать прокатный костюм. Перед этим мы высыпали сундучок на кровать, и я осталась считать. Складывала по открыткам: у кого какая подпись. Всё вместе вышло двести девяносто шесть тысяч. Сто сорок от свекровиной родни, сто от моих родителей, ещё пятьдесят шесть от подруг, коллег и моих тёток. Две аккуратные стопки: слева наши, справа её. Я сфотографировала для Коли и написала: «Мы с запасом».
А через двадцать минут в дверь позвонила Надежда Фёдоровна. «Мы с отцом помочь посчитать».
Села на край кровати, надела очки, посмотрела на правую стопку. Спросила: «Это чьё?» Я сказала: «От ваших. Сто сорок». Она молча взяла один конверт, посмотрела на подпись, положила. Взяла другой. Подвигала губами.
— Сто сорок тысяч от моей родни — мне! Мои люди!
И сгребла. Не одну стопку, а всё, что лежало с её стороны: конверты шли в сумку, купюры из них сыпались на пол, она не поднимала.
— Надежда Фёдоровна, не надо.
— Я им двадцать лет дарила на каждой свадьбе, на каждом юбилее! У меня записано! — Из сумки она вытащила блокнот в клеёнчатой обложке, потрясла им и бросила обратно. — Зине на Катькину свадьбу десять тысяч! Вите пятнадцать! Это они мне возвращают, не вам!
За стеной у соседей бубнил телевизор. Коле я звонила три раза подряд, у него было включено «не беспокоить». Я положила деньги обратно на покрывало. Руки у меня не дрожали, это я знала точно.
— Дарили-то нам. При вас же, в руки.
— Вам! — Она хмыкнула. — А кто их позвал? Кто их на вашу свадьбу привёл? Вы молодые, ещё заработаете. А мне остаться ни с чем?
Она вдавила конверты в сумку ладонью, как давят тесто. Лицо пошло красными пятнами. Сергей всё это время стоял у окна, и я почти забыла, что он здесь. Он ни разу не вставил слова, пока она шла от кровати к сумке и обратно.
А потом поставил пакет с холодцом на пол, аккуратно, чтобы не перевернуть, и вздохнул. Так вздыхают, когда наконец решаются сказать то, о чём молчали много лет.
— Надь, сама ж родне звонила: дарите молодым на квартиру.
Сказал он негромко, устало. Без упрёка, так напоминают, что на плите стоит чайник.
Рука Надежды Фёдоровны застыла в сумке. Она медленно повернула голову к окну.
— Что ты сказал?
— Я сидел в коридоре, пока ты сорок минут сидела на телефоне. Зине: только деньгами, цветов не надо, молодым на квартиру, они на взнос копят. Вите то же самое. Двоюродной Любе из Волгограда. Я каждый раз слышал.
— Я говорила про подарки!
— Ты говорила про квартиру. Дважды.
Я никогда не слышала, чтобы он так говорил с женой при мне. Почти тридцать лет рядом с ней, и я привыкла, что Сергей кивает и молчит. А тут он стоял с пустыми руками и не отводил глаз.
Я взяла со стопки первый конверт сверху. Тёти Зины. Внутри лежала открытка с лилиями и пять тысяч, а на открытке дрожащим почерком: «Анечке и Коле на квартиру, чтоб свой угол был. Тётя Зина». Протянула свекрови. Она не взяла. Я положила открытку на покрывало, лицом вверх.
— Это Зинин почерк, — сказал Сергей. — Ты можешь у неё спросить.
— Я дарила им! — Надежда Фёдоровна сказала это уже без крика. Голос у неё стал тонкий. — Двадцать лет дарила! Если бы не я, они бы тут вообще не сидели!
— Дарила, — согласился свёкор. — Не в долг же дарила. Или в долг?
Она открыла рот и закрыла. Блокнот в клеёнчатой обложке остался в сумке.
— Вынимай обратно.
— Сергей…
— Вынимай, Надь.
Она стояла, сгорбившись над кроватью, потом перевернула сумку и вытряхнула всё на покрывало. Конверты, мятые купюры, чек из аптеки, платок, помада. Из сумки выпала помада и оставила красную полосу на розовом конверте. Сумку она застегнула молча и ушла, не попрощавшись, так громко хлопнув дверью, что в вазе качнулись розы.
Минуту мы с Сергеем стояли и слушали, как она спускается: четвёртый этаж, без лифта. Потом внизу хлопнула дверь подъезда, и всё стихло.
— Такси вызвала, — сказал он, поглядев вниз. — Ничего. Остынет.
Я собирала деньги, которые упали на пол. Нашла под тумбочкой две пятитысячные. Сергей помогал мне, наклоняясь тяжело, медленно, держась за поясницу.
— Я ей двадцать тысяч за торт верну, — сказала я. — Чтобы потом не попрекала.
— Не вздумай, Анют. Подарок есть подарок. Торт был хороший.
— В машине она мне сказала: молчи, я сама разберусь, — сказал он, не глядя на меня. — Я пообещал. Не вышло.
Он отнёс пакет на кухню. Холодец поставил в холодильник, нарезку тоже. Вернулся с чайником, и мы пили чай прямо на кухне. Сергей положил себе ложку варенья и ел, глядя в окно. Потом сказал, будто между прочим, что на их свадьбе тридцать лет назад она точно так же сгребала конверты. Он тогда промолчал. Больше он ничего не добавил.
Коля пришёл в начале первого, с квитанцией из салона проката в руке. Увидел отца на кухне, нашу кровать и сказал: «Что случилось?» Я рассказала. Он сел на край кровати, где были разбросаны конверты, и некоторое время просто смотрел в стену. Потом спросил отца: «Ты слышал, как она звонила?» Тот кивнул. «Я позвоню ей завтра», — сказал Коля. Сегодня звонить не стал.
В понедельник мы с утра поехали в банк. Деньги ещё раз пересчитали вместе, при окошке. Двести девяносто шесть тысяч, всё до рубля. Банкет у нас обошёлся в двести шестьдесят, и эти конверты закрыли его целиком и ещё тридцать шесть тысяч сверху. Всё положили на вклад, который мы завели под первый взнос. Девушка за стеклом улыбнулась и распечатала нам бумагу, и я сложила её пополам и убрала в сумку.
Пустые конверты я не выбросила. На каждом стояла подпись, и я сложила их в коробку из-под обуви, по именам. К юбилею дяди Вити, который отмечали осенью, мы пришли с подарком, который выбрали сами, и с открыткой для него и для тёти Зины.
Вечером того же дня Коля набрал тётю Зину, просто сказать спасибо. Она засмеялась в трубку: «Да вы что, это Надя сама просила: молодым на квартиру, на взнос. Я пятёрку положила, больше не смогла». Про сегодняшнее мы ей не рассказали. Коля поговорил ещё немного, про давление и про внучку, и положил трубку.
Надежда Фёдоровна позвонила Коле в среду. Говорили они недолго. Про деньги она не сказала ни слова, только спросила, ели ли мы холодец.
Атласный сундучок для конвертов стоит на шкафу, пустой, всё так же перевязанный белой лентой. Крышку я с тех пор не поднимала.

