Продаёшь участок — или ухожу к матери! Двадцать пять лет терпел!
Михаил хлопнул картонной папкой по столу так, что подпрыгнула вилка у гусиной тарелки. Папка легла прямо возле блюда, где лежал гусь, и из неё высунулся угол листа с синей печатью. Я эту папку узнала. Она лежала у меня в комоде, в нижнем ящике, под скатертями.
Я Ирина, мне сорок девять. Работаю фельдшером в нашем ФАПе: уколы, давление, перевязки, роды на дому, если очень надо. Село у нас под Бузулуком, дом наш собственный, с белёной печкой в углу. Сегодня, в декабре, в нём праздновали серебряную свадьбу. Двадцать пять лет, как мы с Мишей расписались в сельсовете.
Стол накрыт в передней комнате, под вышитой скатертью. Салат оливье, селёдка под шубой, холодец, гусь на овальном блюде, квашеная капуста, «Наполеон», который я пекла вчера до полуночи. В вазе белые хризантемы. На окнах тюлевые занавески, лампа жёлтая. Гостей двенадцать человек: моя сестра с мужем, Мишины братья, соседи с нашей улицы. И Тамара Ивановна, Мишина мать, семьдесят четыре года, сбоку, в тёмном платке, с чашкой чая на блюдце. Живёт она через две улицы и пришла пешком, с палочкой.
Миша стоял в сером пиджаке поверх белой рубашки с расстёгнутым воротом, лицо пошло красными пятнами. Ему пятьдесят один. Раньше был красивый, плечистый, теперь редеют волосы и плечи тоже. Он наклонился над столом ко мне и орал, а двенадцать человек смотрели в тарелки.
Это не первый раз. Это тридцать седьмой за месяц, я считала.
Папа мой, Павел, умер в двадцать первом году. Ему было семьдесят шесть. До последней осени он каждый день ходил на участок, пятнадцать соток на берегу Самары, с яблонями, которые сам сажал в восемьдесят седьмом. Антоновка, белый налив. Он оставил участок мне. Не нам с Мишей, а мне, на бумаге, как положено. «Чтобы тебе было куда уйти, если что, дочка», сказал он. Я тогда обиделась. Теперь понимаю.
В сентябре к нам приехал мужчина из города. Дачник, на хорошей машине, в белых кроссовках. Походил по участку, потрогал яблоню и предложил шестьсот тысяч. Миша услышал цифру и с того дня перестал спать. Ему нужен подержанный пикап, он давно присмотрел: возить стройматериал на подработки, старый «Мицубиси» за пятьсот пятьдесят. Остальные пятьдесят на резину.
Сначала он говорил по-хорошему: «Подумай, Ир, яблони всё равно не доход». Потом по-плохому: «Тебе что, мёртвый отец дороже живого мужа?» Месяц назад перешёл на то, что уйдёт. Каждый вечер, за чаем, как расписание: «Не продашь — уйду к матери». Три недели назад достал мои документы из комода. Без спроса. Съездил в район и заказал свежую выписку, заплатил, чтоб была на руках. Пропажу я заметила в тот же вечер: нижний ящик перестал закрываться. Промолчала. Хотела посмотреть, что он будет делать дальше.
Прошлой весной он уже ушёл. Из-за ерунды, из-за забора, который сосед поставил на три доски дальше. Собрал сумку, хлопнул калиткой, пошёл к матери. Двенадцать дней он жил у Тамары Ивановны, на кухне, на топчане. Пил там с утра, жаловался на меня. Я приходила, носила ему борщ в кастрюле. Тамара Ивановна принимала кастрюлю, ничего не говорила и смотрела на меня как-то странно. На тринадцатый день он вернулся сам, злой, и про мать потом неделю не заговаривал.
Теперь, значит, снова. К матери. Уверенный, что дверь там открыта.
— Двадцать пять лет терпел! — он ткнул пальцем в блюдо. — Двадцать пять! Я что, не человек? Подпиши бумагу, и разойдёмся по-людски. Продашь, купим пикап, и заживём.
Заживём. Люди за столом кашлянули. Сестра моя уставилась на салфетку. Мишин брат, старший, положил вилку.
Я сидела, сложив руки на скатерти. Левая поверх правой, на безымянном обручальное кольцо. Оно мне тесно уже лет пять, но не снимается: ни мылом, ни маслом.
— Уходи. Папину землю я не продам, — сказала я. Негромко, как говорю пациентам, чтобы они не вздрогнули перед уколом.
— Ты при людях так? — Он ударил ладонью по папке второй раз. — Мать сидит!
— Вот и мать посмотрит.
И я посмотрела на Тамару Ивановну. Не просила. Просто повернула голову. Свекровь за весь вечер не сказала ни слова: ела мало, чай держала двумя руками, и теперь, когда на неё посмотрели все двенадцать, чашка над блюдцем перестала дрожать.
Она медленно подняла глаза на сына. Пальцы её, сухие, в венах, держали блюдце так крепко, что побелели костяшки.
Тамара Ивановна поставила чашку на блюдце. Звякнуло так тихо, что я скорее почувствовала, чем услышала. Потом она заговорила. Голос у неё был сухой, ровный, как у человека, который читает чужую квитанцию.
— Иди, Миша. Только ко мне — не надо.
Он сначала не понял. Так бывает, когда сказали что-то на твоём языке, но в таком порядке слов, который не ждёшь.
— Мам?
— Ты слышал. Весной я про себя решила. Теперь вслух.
За столом перестали жевать. Только в печке что-то стукнуло, дрова осели.
— Двенадцать дней ты у меня на топчане лежал, — продолжала Тамара Ивановна. — Я стирала твои рубашки. Ирина носила тебе борщ, а ты, пока я кастрюлю разогревала, мне рассказывал, что жена у тебя как мебель. Тогда я промолчала, потому что мать. Теперь говорю, потому что мать. Не пущу. Ни на ночь, ни на день.
— Мам, ты чьей матерью… — начал Михаил, и голос у него дал петуха.
— Твоей. Поэтому и говорю.
Мишин старший брат, не поднимая глаз от тарелки, сказал: «Миш, сядь». Больше никто не сказал ничего. Двенадцать человек в нашей передней, а слышно было часы на стене.
— Мне идти некуда, — сказал Михаил. Не мне. Всем и никому.
— Дом у тебя есть, — ответила Тамара Ивановна. — Вот он. Двадцать пять лет в нём живёшь.
Я протянула руку, закрыла папку и подвинула её к нему через стол, мимо гуся.
— Положишь в комод, в нижний ящик, — сказала я. — Он у меня три недели не закрывается.
Михаил смотрел то на папку, то на мать, то на меня. Красные пятна на лице стали белыми, потом снова красными. Он открыл рот, закрыл, взял папку в руки, как берут то, что обожгло, и сел. Стул скрипнул под ним так тяжело, будто сел не он, а мешок цемента.
Я смотрела на его руки поверх папки. На левом мизинце ногтя нет: придавил на тракторе в девяносто девятом, я тогда бинтовала его ещё по учебнику. Жалко ли мне было? Жалко. Но между «жалко» и «продам» у меня разница в пятнадцать соток.
Тамара Ивановна поднялась, опираясь на палочку. Взяла нож с большого блюда, отрезала гусиную ногу и положила сыну на тарелку.
— Ешь. Стол оплачен.
Моя сестра первая подняла рюмку. «За серебряных», сказала она, и мы выпили. Стекла не звенели. Потом ели. Гусь остыл, но был хорош, я с утра обкладывала его яблоками из того самого сада.
Разошлись в одиннадцатом часу. В дверях сестра шепнула мне: «Ну ты даёшь, Ир». Я мыла посуду, Миша сидел в передней, глядя на скатерть. Подошёл к раковине и вернулся, ничего не взяв. Постелила ему на диване, как постелила бы гостю: подушку, одеяло, простыню. Он лёг, не раздеваясь.
Ночью я встала попить воды и услышала с дивана:
— Ир. Ты бы правда меня выставила?
— Выставила бы, — сказала я. — Уходить ты сам собирался.
Спал он там неделю. На восьмой день сам перенёс подушку обратно. Про участок не заговорил ни разу, ни хорошим словом, ни плохим. Дачник звонил ещё три раза, дошёл до семисот тысяч. Я отвечала: «Яблони не продаются». Он обиделся: «Одни деревья». Я сказала: «Да».
Тамара Ивановна пришла ко мне через три дня, сама, в понедельник, когда у меня закончился приём в ФАПе. Стояла у ворот. В дом не зашла, говорила через забор.
— Я Мише на кухне весной слушала, как он про тебя говорит. Думала, остынет. — Она перевела дыхание. — Паша, отец твой, мне яблоки носил. Каждую осень мешок, без просьб. Говорил: «Тамара, возьми, мне девать некуда». Дурачок. Такую землю продать — всё равно что сад пилить на дрова.
— Спасибо, Тамара Ивановна.
— Не мне. Папе скажи. Когда пойдёшь.
Пикап Миша не купил. С зарплаты он стал откладывать по четыре тысячи в месяц, молча, в жестяную банку из-под чая на печке. Я видела, как банка тяжелеет. Расписание у него теперь такое: в шесть на работу, в семь вечера домой, телевизор, сон. Про «уйду» не вспоминает.
В апреле, когда земля прогрелась, я пошла на участок посмотреть, как зимовали яблони. У северного края стоял Миша с лопатой. Вырыл шесть ям, ровных, в метр, и рядом лежали шесть прутиков в мокрой мешковине. Он купил их на ярмарке в Бузулуке: «Мельба», две «Коричные», остальные продавец не назвал.
— Колья нужны, — сказал он, не оборачиваясь. — Ветром повалит.
— Привезёшь, — сказала я. — Сажай пока.
Он сажал, я держала прутики за ствол, чтобы стояли ровно. Землю утаптывали ногами. Ни он, ни я не сказали ни слова про декабрь.
К обеду подошла Тамара Ивановна. Принесла в корзине пирожки с капустой, завёрнутые в газету. Села на лавку у забора, развернула, разложила на две кучки, считая вслух. «Тебе пять. Тебе пять». Себе не взяла.
Ветер с реки был холодный, пирожки остыли быстро. Мы всё равно съели.

