Infornations.com
Истории

Муж в тапках выскочил во двор и выдернул мой чемодан из багажника, крича, что я никуда не поеду. Сын стоял с ключами и сказал отцу то, чего я не знала

8 min read

Муж в тапках выскочил во двор и выдернул мой чемодан из багажника, крича, что я никуда не поеду. Сын стоял с ключами и сказал отцу то, чего я не знала

Никуда не поедешь! Сто двадцать тысяч — на море с сестрой?!

Витя орал на весь двор, а я смотрела на его тапки. Домашние, клетчатые, я ему их на двадцать третье февраля покупала. Они стояли в снегу, и носки у него, наверное, уже промокли насквозь. Дублёнку он накинул прямо на майку, застегнуться не успел. Выскочил из подъезда следом за мной, как был, и вцепился в ручку моего чемодана.

Было без двадцати пять утра, четырнадцатое декабря, Каменск-Уральский. Двор нашей девятиэтажки, над подъездом жёлтый фонарь, окна тёмные, из выхлопной трубы серебристого хэтчбека валит пар. Андрей подъехал в половине пятого, мотор не глушил, багажник открыл сам. Красный чемодан я выкатила из подъезда за пять минут до этого. Он стоял на снегу у бампера, и Андрей уже наклонился его поднять, когда за спиной хлопнула дверь.

Мужа зовут Виктор, для всех он Витя. Ему шестьдесят семь. Плотный, усы седые, дублёнка старая, бурая, ей лет двадцать. Мне шестьдесят четыре, меня зовут Нина Васильевна. Я стояла в верблюжьем пальто и кремовом берете, сумка на плече, а в руке пластиковая папка с документами. Сын Андрей, ему сорок один, стоял у багажника в чёрной пуховке, в шапке, и крутил в пальцах ключи от машины. Молчал.

Теперь про то, куда я ехала. Сорок лет я не бывала дальше дачи. Последний раз видела море, когда Андрюше был годик: Анапа, он ел песок, а Витя щёлкал фотоаппаратом и ругался, что плёнка кончилась. Потом пошли дача, огород, банки, и всякий раз находилось что-то поважнее.

Младшая сестра, Людмила Сергеевна, живёт в Екатеринбурге. В мае ей сделали операцию, и врач сказал одно: тепло, ходьба, море. А на Людину пенсию санатории не потянуть. Я сказала себе: свожу. Два года откладывала. Пенсия у меня идёт на Витину карту, давно так повелось, он «ведёт бюджет». Мимо карты шла только рассада. Каждую весну у меня полный подоконник помидоров, перцев и петуний, и с апреля по май я стою на рынке у остановки со стаканчиками по тридцать рублей. Деньги складывала в чайную банку. К сентябрю набралось сто двадцать тысяч, двадцать четыре пятитысячных. Я их пересчитала дважды и перетянула резинкой.

Витя сказал: «Давай мне. Ты в интернете запутаешься, там на санаториях разводят. Я выберу проверенный». Я отдала. Через два дня он принёс распечатку, и я два вечера разглядывала её, как фотографию. Санаторий в Сочи, на двоих, двенадцать дней, вылет четырнадцатого декабря. Билеты на самолёт Люда купила сама, сказала: «Это мои, хоть что-то». Эта папка с распечаткой и была сейчас у меня в руке.

В начале декабря Витя взялся чистить удочки на балконе. Раскладывал катушки на газете, смазывал каждую. Я спросила: зимой-то зачем? Он сказал: «Руки занять». А вчера вечером, когда я укладывала чемодан, он вдруг вздохнул: «Нин, там в декабре дожди, продует тебя. Может, не поедешь? Спина у тебя». Я сказала, что спина у меня болит дома и на море с ней ничего не станется. Две недели подряд он спрашивал, не передумала ли я насчёт самолёта. Я думала: боится за меня. Сорок лет прожили вместе, я привыкла считать это заботой.

Легла я в десять, встала в три. Вышла тихо, дверь прикрыла на одну защёлку. Но у Вити слух как у кошки.

— Никуда не поедешь! — Он дёргал чемодан на себя, я держалась за вторую ручку, и колёсики скрежетали по льду. — Сто двадцать тысяч! На море! С сестрой!

— Пап, ты чего, — сказал Андрей.

Витя даже не обернулся.

Слушала я его и вдруг заметила одну вещь. Он ни разу не крикнул «санаторий». Не крикнул «путёвка». Только про сто двадцать тысяч и про море, как про какую-то блажь. Про путёвку он будто боялся даже заговорить.

Я сказала ему ровно, так что самой стало удивительно:

— Витя, отпусти ручку. Опоздаем.

— Какое море, Нинка? Сорок лет без моря жила, и ничего!

— Поеду. Деньги мои, путёвка оплачена ещё в сентябре.

И он замолчал. Секунды на две. Усы дёрнулись, а глаза пробежали не по мне, а по сыну. Это молчание мне не понравилось: так молчат не от обиды, а когда ищут, что ответить.

А у Андрея перестали звенеть ключи. Всё время, пока Витя кричал, они позвякивали у него в кулаке, мелко, нервно. Теперь во дворе слышался только мотор на холостых. Витя услышал эту тишину раньше меня. Он перестал тянуть чемодан.

Андрей сказал это негромко, глядя на отца, и ключи в его руке наконец замолчали.

— Пап… ты ж её сдал. Себе на рыбалку.

Витя отпустил ручку. Не решил отпустить, пальцы сами соскользнули, как с мокрого. Я повернулась к нему медленно, так, как поворачиваются к человеку, которого видят первый раз.

— Что значит сдал?

— Не сдал, а перенёс, — быстро сказал Витя. — Андрюха напутал. Нинка, пойдём домой, замёрзнешь.

— Не напутал я, пап. — Андрей убрал ключи в карман. — Ты мне в ноябре звонил, в Астрахань звал. Сказал: «Деньги за мамину путёвку вернули, я их в тур вложил. Мать на будущий год съездит, я ей сам скажу». Я решил, ты ей уже сказал. Думал, вы вдвоём договорились. А в пятницу мама звонит: «Заедь в пять утра». Я не понял. Подумал, может, другая какая поездка. Приеду, разберёмся на месте. Не по телефону же.

Андрею сорок один, и в эту минуту он выглядел на пятнадцать: стоял в шапке и виновато мял в руке край пуховки.

Я достала из папки распечатку и протянула ему. Телефон у меня кнопочный, зато на бумажке был круглосуточный номер санаторного ресепшена. Андрей набрал, включил громкую связь. Ответила женщина, голос тихий, сонный. Попросила назвать фамилию и дату заезда. Помолчала. Потом сказала: бронь аннулирована двадцать седьмого ноября по заявлению заказчика, возврат произведён на карту, за отказ удержан штраф, двенадцать тысяч.

— Сто восемь, — сказала я. — Витя, где сто восемь?

Он поглядел на подъезд, на сына, на фонарь. Потом выпрямился, и голос у него вернулся, громкий, хозяйский.

— В деле. Тур на весну, в Астрахань. Судак, сом, понимаешь? Мужики сами не тянули, я оплатил на троих. А тебе зачем это море? Продует, спина. Дома лучше. Я же про тебя думал.

Про меня он думал. Я стояла в берете на снегу, в руках у меня была бумажка, за которую я два года продавала рассаду, и он думал про мою спину.

Андрей поднял чемодан и поставил в багажник. Крышку не хлопнул, придержал.

— Мам, садись. В Кольцово поехали, тётя Люда там с вечера. Не бросать же её.

— Куда я теперь?

— На море, мам. Через шесть дней. Дай мне полчаса.

Витя шагнул к машине: «Нинка!» Андрей встал между ним и дверцей.

— Пап, иди домой. Ты в тапках по снегу.

Витя остался во дворе. Я видела в боковое зеркало: фонарь освещал ему плечи, снег ложился на клетчатые тапки, а он не двигался, пока мы не свернули за девятиэтажку.

Через двадцать минут Андрей съехал на заправку у выезда из города, заглушил мотор и сел с телефоном. Я думала, он звонит жене, а он листал сайты. Нашёл тот же санаторий в Сочи, двенадцать дней, с двадцатого декабря. Места были. Он нажал на оплату со своей карты большим пальцем и выдохнул, будто сам два года копил.

В Кольцово Людмила Сергеевна сидела у стойки регистрации на чемодане, в пальто, с подушкой под спиной. Рядом термос. Я рассказала ей всё на скамейке за стойкой, по порядку. Она слушала, держа термос в руках. Потом сказала: «Шесть дней. Я как раз блузки догладить успею». И только тогда я заплакала, первый раз за это утро, над пластиковым стаканчиком чая. Люда вытирала мне щёки своим платком. Платок пах валерьянкой.

Андрей позвонил отцу вечером того же дня. Сказал по порядку: тур в Астрахань сдать, деньги вернуть ему до Нового года, все сто двадцать. Витя кричал в трубку про неблагодарных, потом затих. Тур вернули не целиком, что-то удержали, и недостающее он добавил с пенсии и продал лодочный мотор Палычу из соседнего гаража. К тридцатому декабря сын получил свои сто двадцать, до рубля. Это я знаю, потому что в январе Андрей показал мне экран, и мне пришлось надеть очки.

Витя в ту же ночь ушёл на дачу. Один, без вещей, в зимний домик с печкой. Прожил там неделю. Я не звонила и не звала. Домой он вернулся, когда я уже улетела. Андрей потом рассказывал: пришёл, ходил по комнатам, ничего не трогал, только на кухне долго стоял у окна.

Новый год я встретила в санатории, в казённом халате, с Людой на соседней кровати и тарелкой мандаринов. Море было серое, ветреное. Я зашла в воду по щиколотку, в первый раз за сорок лет, и сразу вышла: холодно. Люда хохотала на весь пляж, придерживая бок, где у неё шов, и грозила мне пальцем: смеяться ей ещё нельзя.

На холодильнике у нас теперь магнит с сочинской пальмой. Я привезла его из аэропорта и приклеила на то место, где висел Витин календарь рыбака. Календарь Витя убрал в гараж вместе с удочками, там они и висят до лета. В первый день после моего приезда он долго стоял у холодильника, потом сказал:

— Красивая пальма.

— Красивая, — ответила я. — Двести рублей.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *