С прицепом в нашу квартиру? Сначала отказ от доли подпиши!
Ирина Владимировна перегнулась через раздвинутый стол и припечатала к скатерти лист бумаги, а следом бросила шариковую ручку. Лист лёг между блюдом с перепечами и моей тарелкой. Рядом стояла нераспечатанная бутылка шампанского, и по запотевшему стеклу медленно ползла капля.
Лист лежал у неё под салфеткой с самого начала. Я заметила ещё за салатом: салфетка у её тарелки была расправлена слишком ровно, и из-под неё выглядывал белый угол. Тогда я решила, что это рецепт.
Она стояла надо мной в изумрудной атласной блузке, в золотых серёжках, с жёсткой каштановой завивкой, и стучала пальцем по листу, как по клавише. На листе её круглым почерком было восемь строк. «Я, Анна, не имею и не буду иметь никаких прав на долю…» Дальше я дочитала глазами, пока она говорила. Силы у такой бумаги не было никакой: ни нотариуса, ни печати, ни даты. Дело было не в силе. Ей хотелось увидеть, как я возьму ручку.
Я сидела и держала руки сложенными на скатерти. На мне была светло-розовая блузка, волосы свободно до плеч, на пальце тонкое колечко, которое Лёша надел мне три недели назад на кухне, без свидетелей. Сегодняшний вечер должен был быть официальной частью: помолвка в доме его матери, при отчиме, без детей. Алексей вышел минут пять назад. Он решил, что к такому поводу шампанское на столе слишком простое, и спустился к машине за другим.
Меня зовут Анна, мне тридцать два. Лёше тридцать четыре. Познакомились мы полтора года назад в очереди на шиномонтаж: он пропустил меня вперёд, потому что на заднем сиденье в автокресле спал Рома. Роме семь, он первоклассник и этот вечер проводит у моей мамы. Лёша сказал, что на первое знакомство семей мальчику лучше не приходить: «Мама волнуется, ему будет скучно». Мне надо было остановиться на этой фразе подольше.
Я четыре года как в разводе. Работаю в проектном бюро и привыкла читать чертёж до последней линии, договор тоже. Однокомнатную квартиру в тридцать четыре метра я взяла в ипотеку в двадцать семь лет, платила по девятнадцать восемьсот в месяц, закрыла в прошлом году. Ключи от неё лежали у меня в сумке, и это было единственное, что я в тот вечер знала точно.
Квартира, в которой мы сидели, заводская, в Ижевске: девятый этаж, три комнаты, шестьдесят четыре метра, стенка с хрусталём, красные розы в хрустальной вазе. Собственников в ней четверо: отчим Виктор, сама Ирина Владимировна, Лёша и его сестра Света. Оценка у неё в сумке, пять миллионов двести. Доля Алексея, четверть, один миллион триста тысяч. Цифру эту она называла мне уже дважды за три недели: сначала по телефону, потом на кухне у меня, не снимая пальто.
Про меня она выясняла быстро и ровно. Сколько я получаю. Платит ли отец Ромы алименты («и платит ли вообще»). На кого записана моя квартира. Всякий раз Лёша говорил в сторону: «Мам, ну ладно тебе». Он вообще не возражает ей. Он улыбается и меняет тему, и тема послушно меняется.
Виктору шестьдесят три. Седые усы, широкие плечи, клетчатая рубашка под коричневой вязаной жилеткой. В прихожей он взял у меня пальто и сказал: «Здравствуйте, Анна». Ирина Владимировна за вечер ни разу не назвала меня по имени. Только «вы» и «девушка». Сейчас он сидел во главе стола с вилкой в руке и как будто не слушал.
— Что молчишь? — Она наклонилась ещё ниже, и серёжки качнулись. — С прицепом в нашу квартиру! Рома твой чужой ребёнок, а у чужих детей чужие интересы! Подписывай, пока Алексей не вернулся!
Подписывать я не стала. Посмотрела на ручку, потом на неё. Ручка была дешёвая, с погрызенным колпачком, из тех, что лежат у телефона.
— Подпишу. У нас с сыном своя однушка.
Она не ожидала. Это было видно по тому, как дёрнулся палец на листе.
— Тогда пиши!
— Подпишу, когда Алексей вернётся. При нём.
— Зачем при нём? — Голос у неё взлетел и тут же упал до шёпота. — Ему не надо это видеть. Подпиши сейчас, и всё останется между нами.
Вилка у Виктора звякнула о тарелку. Он положил её, взялся за дужку очков и очень медленно снял их. Протёр уголок глаза костяшкой. Он смотрел не на меня и не на лист. Он смотрел на жену.
— Ира, ты ко мне сама с двумя пришла. Забыла?
Виктор не повысил голос. Он говорил, глядя на жену, с очками в опущенной руке, так, как говорят с человеком, которого знают четверть века и давно перестали бояться.
Ирина Владимировна выпрямилась. Палец сам оторвался от листа и повис в воздухе, будто не понимал, где он.
— Витя, ты что при ней…
— При ней. — Он кивнул в мою сторону. — Анна, вы только послушайте. Это недолго.
Я не пошевелилась. Руки так и лежали на скатерти, а ручка рядом, нетронутая.
— Две тысячи первый год, — сказал Виктор. — Март. Ты жила в общежитии на втором этаже, с двумя детьми в одной комнате. Лёше девять, Свете шесть. У Светы была температура, ты притащила её ко мне ночью в одеяле, потому что у меня в квартире было тепло. С тех пор мы и вместе.
— Это было давно, — сказала она.
— Это было тут. — Он постучал пальцем по столу. — Моя трёшка, от завода, я в ней с восемьдесят восьмого. Ты вошла сюда с двумя узлами и двумя детьми. А прописку, помнишь, делали на всех троих.
Ирина Владимировна открыла рот и закрыла. Я заметила, что её серёжки больше не качаются. Она их, кажется, перестала чувствовать.
— Когда приватизировали, в две тысячи втором, я вписал в договор четверых. Себя, тебя, Лёшу и Свету. Кто-нибудь из вас просил у меня бумагу? Расписку? Отказ? Я у ребёнка в девять лет отказ просить не стал бы. Он мне был как свой.
— Он и есть свой, — выдавила она.
— Тогда почему ты требуешь отказ у женщины с ребёнком?
Этого она не ожидала. Я видела по лицу: не было у неё на это заготовки.
— Это другое, — сказала она наконец. — Тут квартира. Надо думать наперёд.
— Я думал наперёд, — сказал Виктор. — В две тысячи втором. Только о вас с детьми.
Я смотрела на него и вспоминала прихожую. Моё пальто он повесил не на крючок, а на плечики, отдельно от остальных курток. Я тогда решила, что это просто аккуратность. Теперь так не думала.
Он взял лист со скатерти двумя пальцами за угол, подержал, как держат чек, в котором не уверены, и порвал пополам. Потом ещё раз. Клочки сложил стопкой рядом с моей тарелкой. Ручку Ирина Владимировна убрала сама, как будто та была чужая и её надо спрятать подальше.
— Анна, — сказал он. — Простите. Я должен был вмешаться раньше. Я думал, она на этот раз обойдётся.
— Вы уже вмешались, — сказала я.
В прихожей щёлкнул замок. Алексей вошёл с бутылкой в одной руке и пакетом со льдом в другой. Увидел мать с опущенными плечами, увидел отчима с порванной бумагой, увидел мои сложенные руки. Постоял в дверях. Спрашивать он не стал. Поставил бутылку на тумбу, пакет на пол и сел рядом со мной.
— Мам, — сказал он. — Пойдём на кухню.
Они ушли на двадцать минут. Что там было, я не слышала, дверь была закрыта. Один раз донеслось только Лёшино: «Мам, ну как так можно», и всё. Виктор разлил чай, пододвинул мне перепечь и сказал:
— Ешьте. Они, пока горячие, вкуснее.
Мы с Виктором съели по две. Говорить не хотелось. Он только раз спросил, как мне работа, и я ответила, что сдаём объект. Больше нам ничего не требовалось.
Когда Ирина Владимировна вышла, глаза у неё были красные, но голос ровный. Она подошла ко мне. Не извинилась. Сказала только:
— Рому привозите в воскресенье. На обед.
Это было для неё максимумом, и я это поняла. Я кивнула.
Дома я спросила Лёшу, знал ли он про бумагу. «Нет, — сказал он. — Но я знал, что она хотела с тобой поговорить. Знал и не спросил, о чём». Я сказала, что это тоже не мелочь. Он ответил: «Знаю». Больше он при мне не говорил ей «мам, ну ладно тебе». Говорил: «Мам, нет».
Свадьбу сыграли в феврале, в маленьком зале на сорок человек. Рома нёс кольца в бархатной коробочке и всю дорогу держал её обеими руками, как стакан с водой. Ирина Владимировна сидела за столом прямо и тосты слушала внимательно. Света приехала с дочкой и привезла игрушечную лошадку для Ромы.
На свадебной фотографии, которая теперь висит у нас в коридоре, Виктор сидит с Ромой на коленях. У них в трёшке на комоде стоит другая фотография, двадцать пять лет назад: тот же Виктор, в той же клетчатой рубашке, и на коленях у него девятилетний Лёша.
Рома зовёт его «дед Витя». Виктор делает вид, что не слышит, пока тот не повторит, и всякий раз отвечает: «Что, дружок?»

