Машину на дочь перепиши! Она тебя кормит!
Мама выхватила ключи от машины прямо из-под руки моего мужа и затрясла ими у него перед лицом. Брелок с маленьким медвежонком, который я подарила Вове на годовщину, бился о её длинные красные ногти.
Мы сидели у родителей на кухне. Обычный вечер пятницы: картошка, огурцы из банки, папин чай в подстаканнике. Мы заехали после работы на полчаса, отдать маме лекарства. Полчаса превратились в два, потому что мама весь вечер расспрашивала о нашей машине.
Машину мы купили год назад. Не новую, но хорошую, корейскую, четыре года пробега. Кредит оформили на Вову, платим вместе, осталось чуть больше года. Я машину не вожу, у меня нет прав. Езжу на работу на автобусе, а Вова по утрам отвозит меня до остановки.
А мама вдруг весь вечер интересовалась: сколько стоит, сколько осталось платить, на кого оформлена, есть ли страховка. Я сначала думала, что она просто волнуется. Мама у меня всегда волнуется.
А потом она сказала то, что сказала.
— Машину на дочь перепиши! Она тебя кормит! У неё зарплата больше твоей! Мало ли что, разведётесь — она с чем останется? С автобусом?
Вова растерялся. Он у меня спокойный, мамины выпады обычно пропускает мимо ушей. Но тут она стояла над ним с ключами, и он не знал, куда деть руки.
— Мам, — сказала я. — Что за разговоры? Какой развод?
— Я жизнь прожила, я знаю! Мужикам верить нельзя! Пусть перепишет, а там посмотрим!
Вова вздохнул и протянул руку за ключами.
— Перепишу, — сказал он спокойно. — Как только кредит за неё закрою.
— Ничего не знаю! Завтра же поедете!
И тут папа, который весь вечер сидел у окна и молчал, поставил стакан в подстаканнике на стол. Негромко, но звякнуло так, что мы все обернулись.
— Люда, ты же на неё уже покупателя нашла.
Мама застыла с ключами в руке. Потом медленно опустила их. Глаза у неё забегали к телефону, который лежал на подоконнике экраном вниз.
— Ты что несёшь, Толя? Какой покупатель?
— Тот, который тебе вчера звонил. Ты с ним в коридоре полчаса говорила. Спрашивала, сколько он даст за «корейца» с пробегом.
Я смотрела на маму и не узнавала её. Моя мама, которая всю жизнь экономила на себе, которая донашивала мои куртки, потому что «зачем деньги тратить», собиралась продать нашу машину. Через меня. За спиной у моего мужа.
— Мам, — спросила я тихо. — Зачем тебе деньги?
Она молчала. Вова встал, забрал ключи с края стола и положил их в карман. Папа отвернулся к окну.
Последние полгода мама изменилась. Похудела, сделала новую стрижку, накупила платьев. Мы с папой радовались: думали, наконец занялась собой. Она перестала приезжать к нам по выходным, всё время сидела в телефоне и улыбалась экрану.
— Мама, — повторила я. — Зачем?
Она взяла телефон с подоконника, разблокировала его и протянула мне. На экране была переписка.
Переписка была с мужчиной по имени Аркадий. На аватарке седой красавец в военной форме. Он писал маме каждый день: «доброе утро, моя королева», «скучаю по твоему голосу», «скоро мы будем вместе». Полгода назад он написал ей в соцсети сам, представился военным хирургом, вдовцом, который работает по контракту за границей.
А месяц назад Аркадий попросил о помощи. Его счета якобы заблокировали, контракт вот-вот закончится, но чтобы вылететь домой, нужно оплатить «сбор» и «таможню». Сначала сто двадцать тысяч. Потом ещё двести.
— Он вернёт, — сказала мама и заплакала. — Он обещал, как только прилетит. Ему осталось триста тысяч. Я свои уже все отдала.
Папа сидел к нам спиной. Плечи у него вздрагивали.
Я листала переписку и видела, как это делается. Комплименты, общие мечты о домике у моря, фотографии «с операции». А потом вдруг просьбы, срочные, со слезами. Мама отдала ему все свои накопления на похороны, четыреста тысяч. Взяла кредитную карту. А теперь собиралась продать нашу машину.
— Мам, его не существует, — сказала я. — Эти фотографии из интернета. Смотри.
Я при ней сделала поиск по картинке. Фотография «Аркадия» оказалась снимком американского актёра. Мама долго смотрела на экран. Потом сказала: «Не может быть». И ещё раз: «Не может быть».
Вова молча отвёз нас всех в полицию. Заявление приняли, но честно сказали, что шансов почти нет.
Папа два месяца не разговаривал с мамой. Потом начал. Сначала про дачу, потом про погоду, потом однажды вечером я застала их на кухне за чаем: мама плакала, а он держал её за руку.
Кредитную карту мы закрыли вместе с Вовой. Он ни разу не упрекнул маму. Сказал только: «Людмила Ивановна, вам не стыдно должно быть, а им». Мама теперь зовёт его сыночком.
Машину мы так и не переоформили. Кредит закрыли весной. А мама каждый раз, когда Вова довозит её до поликлиники, гладит медвежонка на брелоке и говорит, что хорошо, что продать не успела.

