Отец тебе на ремонт триста тысяч с вклада дал?!
Мама ткнула телефоном мне почти в лицо. На экране была фотография, снятая наспех, с бликом от лампы: папин телефон, его переводы мне, столбиком, сверху вниз. Сумму она не читала. Она её знала наизусть.
Мы стояли у меня в комнате, которую я третий месяц называла «почти готовой». Пол на две трети закрыт картоном, чтобы не поцарапать ламинат. Банки с краской по углам, на газетах лоток, у стены рулон обоев. Окно в инее, под потолком голая лампочка на шнуре, а у плинтуса горит рабочий прожектор, и мамина тень лежит на свежей бежевой стене, огромная, с растопыренной рукой. Я держала валик на длинной ручке. С него на газету капала краска.
Мама, Любовь Андреевна, шестьдесят два года, пришла в бордовом пальто нараспашку поверх вязаной кофты и даже не разулась. Шла по картону в уличных ботинках, как по своей кухне. Мой брат Денис стоял за ней у стремянки, в чёрном пуховике, и крутил на пальце ключи от машины. Привёз её, сама мама за руль не сядет. Всю дорогу, наверное, молчал. Он всегда молчит, когда мама в таком состоянии.
Меня зовут Ксения, мне тридцать пять, я работаю медсестрой в терапии. В марте я купила в Челябинске однушку на пятом этаже старой пятиэтажки. Два миллиона девятьсот. Шестьсот тысяч были мои, я откладывала их одиннадцать лет по четыре-пять тысяч в месяц, остальное взяла в ипотеку, восемнадцать четыреста платёж. Риелтор, когда мы вошли, сказал: «Ну, потенциал есть». Проводка алюминиевая, под линолеумом гнилые доски. Электрик назвал цифру, и я села на подоконник прямо в пальто.
В мае я позвонила маме. Не просила подарить, просила одолжить: «Мам, мне надо сто тысяч на проводку, я отдам к осени, у меня подработки». Она ответила: «Денег нет, Ксюша. Ты взрослая женщина, сама решила, сама и выкручивайся». И положила трубку, не дослушав, что за подработки.
У мамы два тона. Для Дениса: «Сыночка, давай я помогу». Для меня: «Сама взрослая». Я привыкла, как привыкают к сквозняку в коридоре.
Папа в той истории не сказал ни слова. Николай, шестьдесят четыре года, тридцать восемь лет слесарем на заводе. Через неделю после маминого отказа я пришла с суток, а на карте тридцать тысяч от него. Я позвонила: «Пап, это что?» Он сказал: «На электрика. Не спрашивай, клей обои». Я спросила, откуда. Он сказал: «Заработал» и положил трубку.
С июня он переводил каждый месяц. То сорок, то пятьдесят, раз сорок пять. Я просила его остановиться, он молчал. Он заметно похудел и на лестнице у меня отдыхал на площадке, держась за перила. Только в августе я возвращалась со смены в шесть утра и у вокзала увидела его машину с магнитными шашечками на крыше. Он спал за рулём, положив голову на руку. Я постояла минуту. Будить не стала.
Маме про такси он не говорил, и я понимала почему. Она бы сказала, что в шестьдесят четыре года позорно возить чужих людей по ночам, а на «эту халупу» ему нести нечего.
А сегодня утром, в субботу, папа вернулся с ночи и уснул на диване. Мама взяла его телефон с тумбочки, открыла банковское приложение, увидела столбик переводов на моё имя, сфотографировала экран своим телефоном и позвонила Денису. Про вклад она всё решила за одну секунду. У них с папой общий вклад «на старость». Мама ведёт там все дела, папа в приложение за всю жизнь заходил, наверное, два раза. Откуда у отца триста тысяч, если он на заводе? Конечно, с вклада.
И вот она стояла у меня на картоне и кричала:
— Я всё видела! Утром в его телефоне! Триста тысяч, Ксения! Это наша с ним старость, а ты у больного человека вытянула! Ты хоть понимаешь, что это за деньги? Верни. Сегодня. Что осталось, на стол. Остальное по расписке.
Слово «больного» она сказала про человека, который в прошлую субботу прикручивал мне розетки у плинтуса.
Я поставила валик в лоток. Руки у меня не тряслись. В детстве, когда меня несправедливо ругали, тряслись, а сегодня нет.
Мама ждала, что я заплачу. Она всегда этого ждала. Дальше обычно шло «не реви, а то хуже». Но я посмотрела на неё и сказала:
— Не с вклада. Он полгода ночами таксовал.
Мама коротко засмеялась, как кашлянула.
— Твой отец? В такси? Да он на диване засыпает на втором тайме.
Она вскинула руку с телефоном и повернулась через плечо к брату:
— Денис, ну ты слышишь, что она несёт? Скажи ей!
Ключи в руке у Дениса перестали звякать. Он смотрел на банку с краской у своих ботинок. А потом поднял глаза не на неё, а на меня, и я увидела, что он давно собирался что-то сказать, ещё в машине, ещё до этого утра, и просто ждал, пока она сама его позовёт.
— А мне на кухню ты с того же вклада сняла. Пятьсот.
Денис сказал это негромко, глядя на банку с краской. Он не оправдывался и не кричал. Говорил как человек, который два года носил эту фразу в кармане, а теперь просто выложил её на пол.
Мама не повернулась сразу. Сначала она посмотрела на меня, будто это я подложила ему слова в рот. Потом очень медленно, всем плечом, обернулась к сыну. Рука с телефоном поползла вниз, пока экран не упёрся ей в пуговицу пальто.
— Ты что несёшь?
— То и несу, мам. Два года назад, в декабре. Когда мы с Леной меняли кухню. Ты приехала, привезла пакет с деньгами и сказала: «Отец в курсе, это подарок от нас обоих». Пятьсот тысяч. Я в пакет тебе не смотрел.
— Это был подарок!
— Это был подарок от тебя. Не от вас. Я через месяц понял. Мы сидели у отца в гараже, он говорит: у нас на вкладе миллион двести сорок, на старость хватит. Он цифру помнил до тысячи. А я знал, что там на пятьсот меньше. Промолчал. Мне была удобна кухня.
Мама села. Прямо на нижнюю ступеньку стремянки, не расстёгивая пальто. Ступенька качнулась, банка с краской звякнула о газету.
— Вклад общий, — сказала она. — Я тоже на него копила. Я имею право.
— Копила, — сказала я. — А мне в мае сказала, что денег нет.
— У Дениса семья! Двое детей! Ему кухня нужна, там двое растут. А тебе кому тратиться? Ты одна. Тебе вообще не надо было эту халупу брать. Сняла бы комнату и жила.
«Сняла бы комнату» я слышала тридцать пять лет в разных вариантах. Сейчас она сказала это вслух, при брате, на моём картоне, под которым лежал ламинат, купленный папой.
— Мам, — сказал Денис. — Я папу видел. В ноябре. Возвращался поздно, три часа ночи, у вокзала. Он спал в машине, в куртке. Шашечки на крыше. Я постоял на светофоре и уехал. Не подошёл. Мне стыдно, что не подошёл.
— Он говорил, на заводе сверхурочные, — сказала мама тихо.
— Полгода, — сказала я. — С июня. Почти каждую ночь после смены, до трёх. Тридцать, сорок, пятьдесят тысяч в месяц. Ламинат у меня на деньги от пассажиров. И проводка тоже. Я просила его остановиться. Он сказал: «Пока стены не поклеишь».
Я рассказала ей остальное, пока она слушала. Что папа берёт заказы с десяти вечера, что бензин и мойку он вычитает сам, что последний перевод был в ноябре, сорок тысяч, и я с него купила дверь в ванную. Что он ни разу не попросил меня молчать, он просто знал, что я промолчу.
Мама молчала. Я впервые видела, что ей нечем ответить. Она подняла телефон, посмотрела на свою же фотографию с папиными переводами, как на чужую, и опустила снова.
— Я ему сейчас позвоню, — сказала она.
— Звони, — сказала я.
Она не позвонила. Телефон так и остался у неё на колене экраном вниз.
Денис подошёл и взял её под локоть. Не грубо, но так, как берут человека, которого надо вывести. Она встала, оперлась на него и оглянулась на комнату: на стремянку, на банки, на стену, на прожектор у плинтуса. Сказала глухо: «Бежевый тебе не идёт». Это было всё.
Они ушли. Я слушала, как по лестнице вниз идут две пары шагов, как хлопает дверь подъезда, как заводится машина. Потом опустила валик в лоток и докрасила угол, потому что краска на нём уже подсыхала.
Вечером мне позвонил папа. Голос у него был обычный, ровный, как на заводе, где он за тридцать восемь лет ни разу не повысил его.
— Ксюш, Денис мне всё рассказал. Приезжал. Один.
— Пап…
— Я в приложение зашёл. Там семьсот сорок. Я думал, миллион двести. — Он помолчал. — Ничего. Ты у окна стену не забудь, там сыро будет, надо грунтовать два раза.
Больше мы о вкладе в тот вечер не говорили. Он спрашивал про грунтовку.
В воскресенье он снял с крыши шашечки. В понедельник пошёл в банк и перевёл остаток вклада на свою карту. Мама пыталась возражать. Он сказал: «Пусть лежит у меня. Мне вдруг пригодится». И всё. Больше он ничего не сказал ни ей, ни при мне.
Мама месяц мне не звонила. В январе позвонила, спросила: «Как у тебя там стены?» Про деньги не сказала ни слова. Я ответила: «Нормально». Она сказала: «Ну и хорошо» и положила трубку. Я решила, что для неё это уже много.
А Денис в январе приехал сам. Без звонка, с сумкой инструментов. Молча разулся, разложил на полу газеты, развёл клей и поклеил мне ту длинную стену, которую я никак не могла осилить из-за потолка. Потом сказал: «Рулон остался».
Рулон стоит у меня в кладовке до сих пор. Выбросить рука не поднимается: на нём застыли брызги краски с того дня, я заметила их, только когда убирала.

