Девяносто тысяч по моему полису! Деньги мои — отдавайте!
Олег стоял над диваном и совал мне под нос телефон. Экран был чёрный, давно погас, но он этого не замечал. Другой рукой он раскачивал на пальце связку ключей: туда-сюда, как маятник, будто отмерял мне время. Лицо красное, на синей флисовой кофте пятно от мазута, на лбу испарина, хотя на веранде было прохладно.
Я сидела на старом диване под клетчатым шерстяным пледом. Левая нога в чёрном ортопедическом ботинке лежала на пуфике, рядом с подлокотником стояла пара алюминиевых костылей. За стёклами моросил дождь, серый октябрьский день после обеда, на подоконнике красная герань, на столе миска яблок и чайник. Дверь во двор была приоткрыта, и оттуда тянуло сыростью и дымом: соседи жгли листья.
Юля стояла у стола с чашкой чая, которую только что налила мне. Замерла посередине движения и так и не донесла.
Меня зовут Нина Васильевна, мне семьдесят один. Тридцать три года я просидела в бухгалтерии на льнокомбинате. Живу в Костроме, в однушке на первом этаже, пенсия у меня девятнадцать восемьсот. Юля моя единственная, ей сорок пять, она заведует аптекой, и дом у них кирпичный, на окраине, Олег с братом строили его десять лет.
В августе я приехала к ним закатывать огурцы. В том году уродилось столько, что они не лезли в тазы, и Юля позвонила: «Мам, выручай». На третий день, в четверг, я вышла во двор. Как всё случилось, я потом не рассказала вслух ни разу. Помню хруст раньше боли. Помню, как небо вдруг стало близко. Юля с крыльца закричала моё имя так, как не кричала с детства, и побежала ко мне с телефоном, набирая скорую.
Перелом лодыжки со смещением. Операция, пластина и шесть винтов, три недели в областной больнице. Домой в однушку меня отпустить не могли: одна, нога в гипсе, ванная с высоким бортом. Юля сказала: «Мам, к нам». Я не спорила, хотя понимала, что в чужом доме после шестидесяти пяти гостишь только до первого ворчания.
Постелили на веранде, потому что комнаты у них на втором этаже, а на костылях по лестнице я не поднимусь. Диван, плед, пуф, герань. Юля заходила по утрам перед аптекой, ставила на пуфик таз с тёплой водой, мазала ногу, поправляла бинты. Вечером возвращалась, садилась со мной на диван, и мы смотрели сериал. Хорошие были вечера.
Олегу сорок восемь, он ездит на пикапе, возит стройматериалы, у него своя бригада из трёх человек. Крепкий, коротко стриженный, с седеющим ёжиком. За шесть недель, что я жила у них, он ни разу не спросил, как нога. Зато я слышала сквозь стекло, как он говорит жене на кухне: «Тёща на шее». «Лишний рот». «Таблетки её восемь тысяч в месяц, у нас что, богадельня?» Веранда стеклянная, стёкла тонкие. Юля мыла посуду и молчала. Утром Олег здоровался сквозь зубы и хлопал дверью.
Я не просила её ни за что вступаться. Один раз сказала: «Юль, не надо из-за меня». Она ответила: «Я и не вступаюсь» — и это было правдой.
Заявление в страховую мы с Юлей подавали вдвоём, в сентябре, с бумагами из больницы. Сидели в очереди на жёстких стульях, Юля держала мои костыли. В октябре мне на карту пришли девяносто тысяч рублей. Я сначала не поверила цифре в смс, перечитала два раза.
А сегодня утром Олегу на телефон пришло уведомление, что выплата произведена. Он прочитал, вышел на крыльцо, ходил по двору и курил, то поднимался на ступеньки, то спускался, и я видела его через стекло. В обед вошёл на веранду.
— Моё! — кричал он. — Моя страховка, мой полис, мои деньги плачены! Значит, и выплата моя, поняла? А ты тут сидишь и молчишь, будто так и надо!
— Мне их за ногу дали, Олег.
— За какую ногу?! За мою страховку! Я за неё каждый год восемь с половиной тысяч плачу! Половина из них мои, половина твоя, а ты всё себе!
Я молчала и держала ладонь на ботинке, как держат руку на спине собаки, когда гроза. Нога под ним ныла, как ноет перед дождём каждый день с августа.
Юля первой подбежала ко мне в тот день, вызвала скорую и сидела со мной на траве, пока ехали. Она знала всё не хуже меня. За шесть недель она ни разу не одёрнула мужа при мне. Ни разу. И я её не винила: сама просила не ссориться.
Теперь она стояла со своей чашкой у стола. Пальцы белые на фарфоре, чай подрагивал. На Олега она смотрела так, как не смотрела никогда: не испуганно, не просительно, а как смотрят на человека, которого увидели насквозь.
Она поставила чашку на стол. Не поставила, а опустила с таким стуком, что чай выплеснулся на скатерть, и Олег обернулся на звук. Юля открыла рот.
— Олег, ты ж сам её и сбил. Задом, у гаража.
Юля сказала это негромко. Дождь шуршал по стеклу, и в веранде стало слышно каждую каплю.
Олег выронил телефон. Не выронил, а разжал пальцы, и он стукнулся о половицу и поехал под диван. Ключи на пальце звякнули ещё раз и замерли.
— Что? Юль, ты что несёшь? Это был несчастный случай!
— Я с крыльца видела. Ты выезжал задом на пикапе и ни разу не посмотрел в зеркало. Мама шла к тебе с тазом, махала рукой. Я кричала тебе. Ты не слышал, потому что в салоне музыка орала.
Я помнила этот таз. Эмалированный, с вишнёвыми цветами по краю. Он улетел к забору и ещё долго звенел, пока лежал на траве кверху дном. Олег вылез из кабины белый, постоял, а потом сказал: «Сама под колёса полезла». И пошёл к воротам, не ко мне.
Врачу в приёмном покое он сказал, что я поскользнулась на крыльце. Юля стояла рядом и промолчала. Врач, молодой, с красными от усталости глазами, спросил меня одну минуту, и я рассказала всё как было, потому что обманывать врача я не умею. Он записал и передал в ГИБДД: так положено. Олега оштрафовали на пятнадцать тысяч, и он потом месяц ходил чернее тучи и говорил Юле, что тёща его подставила.
— Штраф пятнадцать тысяч! — сказал Олег сейчас, и голос у него пропал. — Кто мне их вернёт?
— Полис твой, Олег, — сказала я. — А нога моя.
— Ты шесть недель называл мою мать нахлебницей, — сказала Юля. — При ней. «Тёща на шее». Я молчала. Это тоже на мне, я знаю.
Она повернулась ко мне: «Мам, прости».
— Юль, ну чего ты, я погорячился, — Олег сделал шаг к ней и заговорил быстро, как говорят, когда ищут слова. — Я ж не всё требую! Давайте хотя бы штраф вернёте, пятнадцать, и квиты. Я что, зря…
— Не верну, — сказала я.
— Мам, собирайся, — сказала Юля.
Она поднялась в дом и вернулась с моей сумкой. Я не поняла тогда, как она успела её собрать. Потом Юля призналась: сумка стояла в шкафу в прихожей с первой недели, застёгнутая. Она ждала, когда сможет её взять.
— Куда это вы? — спросил Олег.
— К маме. На две недели, а там посмотрим.
— А ужин?
— Сам разогреешь.
Юля подала мне костыли. Я встала, левая нога в ботинке была как чужая. Олег отступил в сторону, не помогая, и не мешал. У двери я оглянулась на герань. Она цвела красным, прямо в стекло, как цветёт всю осень. Мне стало жалко её оставлять.
Ехали молча, под дворниками. Юля вела свою машину осторожно, на поворотах придерживая мне ногу рукой. Потом сказала: «Я должна была сказать ещё в августе. Стояла у вас во дворе, набирала скорую и думала: если сейчас скажу при людях, будет скандал. Потом думала: потом. Это „потом“ растянулось на два месяца».
— Я тебя не просила, — сказала я.
— Вот поэтому и надо было.
В моей однушке пахло закрытыми окнами. Герань на подоконнике засохла: я так и не успела её полить перед отъездом. Юля сняла куртку, налила в банку воды и долго смотрела на сухие стебли. Потом сказала: «Отойдёт». Не отошла, но до весны мы эту банку не выбрасывали.
Две недели она спала на моём диване, мне оставила кровать. Брала отпуск за свой счёт, возила меня на перевязки, варила куриный суп так, как варила в детстве: с лавровым листом и целой луковицей. Ночами мы говорили. Первый раз за много лет, о чём попало: о её отце, о том, как она болела корью, о соседке, которая продала квартиру. Я думала, что мы с ней давно говорить разучились.
Олег писал. Сначала: «Вернись, я был неправ». Потом молчал дня три. Потом пришло: «Что мне делать с документами на штраф?» Юля прочитала мне вслух, и мы обе засмеялись, хотя ничего смешного там не было.
Девяносто тысяч я потратила так. Пятьдесят шесть отнесла в реабилитационный центр на Советской: двадцать процедур, лечебная физкультура, бассейн. Купила себе хорошую трость, с мягкой ручкой и резиновым наконечником, три восемьсот. Ещё стельки и тёплый ортопедический ботинок на зиму. Остаток двадцать три тысячи положила на книжку.
К Новому году я ходила без костылей. Тридцать первого декабря дошла до магазина через два квартала за майонезом и вернулась, не присев. Трость брала с собой, как берут зонтик: на всякий случай.
В их дом я больше не езжу. Юля приезжает ко мне по воскресеньям, одна, привозит пироги из магазина и сидит до вечера.
Весной она сказала мимоходом, снимая пальто: «Олег зеркало повесил». На воротах у гаража, большое, круглое, выпуклое, такие ставят на выездах из дворов. Сам. Купил в строительном магазине за девятьсот рублей, без напоминаний и без разговоров. Юля сказала, что это первое, что он сделал, не дожидаясь, пока она скажет.
— Хорошо, — сказала я.
— Он про тебя спрашивал. Не про деньги.
— Пусть спрашивает. Придёт сам, налью ему чаю.
Юля кивнула и больше не заговаривала. Я смотрела в окно. На подоконнике стоит новая герань, белая, купленная в марте на рынке. Нога к дождю ещё ноет, но уже не так, как в августе. Трость стоит в углу у двери, на случай.

