Отцовские медовые деньги прибрала?! Сто двадцать восемь тысяч!
Вика кричала через стол. Стол у свёкра на пасеке сколочен из неструганых досок. На нём рамки с сотами стопкой, три банки мёда по три литра в ряд, и ещё одну я держала у груди, потому что поставить её было некуда.
Банка тяжёлая, четыре с лишним килограмма. Янтарная, тёплая от дневного солнца. Я держала её, как держат маленького.
Был вечер, начало сентября, около семи. Свет шёл через яблони длинными золотыми полосами и ложился на ульи. Ульи у свёкра покрашены в синий, жёлтый и зелёный, краска давно облезла, стоят они двумя рядами на низких подставках, и на ночь все закрыты. Пчёлы затихли. Пахло воском, дымом и падалицей.
Сам свёкор стоял между ульями с дымарём в руке. Сергею семьдесят три. Усы седые, лицо коричневое от солнца, белая куртка пасечника, сетку он сдвинул с лица на затылок. Дымарь у него ещё тлел, тонкая струйка шла вверх и терялась в ветках. Он смотрел на Вику и не моргал.
Вика приехала из Владимира на своей машине. Бежевый плащ, мелированные волосы, уложенные феном, чёрная сумка на локте. Городские туфли тонули в траве по самый каблук, и она каждые две секунды переступала, потому что траву с детства ненавидит. Ей сорок три. Она сестра моего мужа.
Я Настя, мне тридцать восемь. Мой Олег дежурит в пожарной части, сутки через двое, и в тот вечер был на смене. Четырнадцать лет мы живём через дорогу от свёкров, в домике, который Сергей поставил на сына. Работаю я в нашем сельмаге, продавцом.
Теперь про деньги. Мёд у Сергея идёт каждый год одинаково: шестьдесят четыре трёхлитровые банки по две тысячи. Это сто двадцать восемь. И каждую осень эти деньги уходят на санаторий для Любови Андреевны, моей свекрови. Ей семьдесят, сердце слабое, давление скачет. Врач сказал: на воды, в Кисловодск, лучше в октябре.
Прошлой осенью конверт со всей суммой Сергей отдал Вике. У Вики в организации профсоюз, там путёвки со скидкой. Через месяц Вика привезла матери новость: санаторий закрыли на ремонт, деньги вернут. Любовь Андреевна ждала всю зиму. Звонила дочери по воскресеньям:
— Викуся, ну что там с деньгами?
— В бухгалтерии тянут, мам.
В феврале свекровь увезли на скорой. Я ехала с ней, держала за руку. Сорок минут до Владимира давление у неё не сбивалось, и я считала столбы. Три дня в кардиологии. Врач спросил, ездила ли она осенью на воды. Я сказала: в этот раз закрыли. Он только покачал головой.
В сентябре Сергей позвал меня на пасеку, достал из куртки конверт и сказал: «Купи ты. Вике не говори». Я не спросила почему. Решила, что он не хочет скандала, у Вики всё всегда не вовремя. Я съездила в агентство на Гагарина. Кардиологический санаторий в Кисловодске, четырнадцать дней с шестого октября, сто девять тысяч. Купе туда и обратно, четырнадцать. Пять тысяч остались на карманные расходы.
Сегодня в обед свекровь позвонила Вике, радостная, как девочка: «Викуся, Настя мне путёвку взяла!» И через сорок минут Вика уже стояла у стола.
— Ты кто здесь такая? — Она тыкала пальцем через банки, ногтем почти в мою сторону. — Дочь у отца я! Деньги ему всегда я оформляла! А тебе, значит, всё в руки, потому что ты под боком, пока я в городе вкалываю?
— Вик, ты…
— Я что? Ты в этот дом с одним чемоданом пришла! Ты хоть знаешь, что у меня по профсоюзу скидка тридцать процентов? Ты переплатила тысяч на тридцать, деревня! — Она повернулась к отцу. — Пап! Скажи ей!
Сергей не ответил. Дымарь у него тлел, струйка дыма тянулась вверх.
Я поставила банку на стол. Глухо, как ставят то, что больше не нужно держать. Руки у меня были затёкшие, на груди остался влажный след от стекла.
— Не прибрала. Маме путёвку купила. На октябрь, в Кисловодск.
— Какую ещё путёвку?! Без меня?! Я же говорила, что оформлю, я…
— Ты в прошлом году оформляла.
Это я сказала зря. Я увидела, как у Вики дёрнулась щека. И увидела другое: как Сергей опустил дымарь. Не бросил, а медленно, будто тот стал тяжёлым, опустил на траву. Дым потянулся по земле, к Викиным городским туфлям. Он не смотрел на меня и не смотрел на деньги. Он смотрел на дочь так, как смотрят на человека, которого давно ждали на пороге и наконец дождались.
— Вик, по прошлой маминой путёвке ты ж сама ездила.
Он сказал это тяжело, как опускают на землю мешок. Без злости, без повышения голоса. Рядом на ветке сидела пчела, поздняя, и я услышала, как она перебирает крыльями.
Вика ещё держала палец вытянутым. Потом он стал опускаться. Медленно, на сантиметр, на два, словно его что-то тянуло вниз. Она повернулась к отцу.
— Пап… Ты чего?
— Ездила. С шестого по девятнадцатое октября. Красный корпус, кардиология. Мне в ноябре сказали по телефону.
Я стояла у ряда банок и не понимала, что слышу. Ни одно слово не складывалось в предложение. Про шестое октября я знала только то, что на это число этой осенью купила путёвку сама.
— Кто сказал? — спросила Вика.
— Администратор. Я звонил узнать, когда они после ремонта откроются, мать про это каждый день спрашивала. А она мне: «Какой ремонт? Заезды круглый год. Ваша Виктория Сергеевна у нас была в октябре, всё хорошо, довольна осталась».
— Я хотела отдать, — сказала Вика. Голос у неё стал другой, тонкий, как у девочки из первого класса. — Пап, я думала, к весне. У меня кухня в кредите, я не могла сразу…
— Ты в декабре сидела у меня на кухне и просила не говорить матери, у неё сердце. Я не сказал.
— И я отдам!
— Отдашь. В феврале она тебя тоже ждала. Три дня в приёмном. Настя ехала с ней в скорой, а ты сказала по телефону, что на совещании.
Я поняла, наконец, почему он сунул мне конверт с условием «Вике не говори». Не от скандала. Он четыре месяца носил это в куртке рядом с конвертом, как камень, и не знал, куда его положить.
Вика обернулась ко мне. Лицо у неё было красное пятнами, как бывает у людей, которые не плачут давно.
— Ты знала?
— Нет, — сказала я. — Узнала сейчас.
— Почему он тогда тебе дал, а не мне?
— А ты сама как думаешь?
Она не ответила. Пчела с ветки слетела и села на крайний улей, на жёлтую, облупившуюся стенку.
Сергей поднял дымарь. Посмотрел на него, как будто забыл, зачем он нужен, и поставил на стол к рамкам. Потом снял с головы сетку, сложил вчетверо и сунул в карман.
— Идём в дом, — сказал он. — Матери скажешь сама. Я при тебе постою.
— Пап, она…
— Идём.
Мы шли через сад втроём, по траве, и мёд на столе остался. Я оглянулась на банки. Они стояли в ряд, золотые, и закатное солнце проходило сквозь них, как сквозь стёкла окна.
Любовь Андреевна сидела на кухне у радио и перебирала гречку. Как каждый вечер. Она подняла голову, увидела нас троих на пороге и ничего не спросила, только положила ложку в миску.
Вика сказала. Минут пять, запинаясь, глядя в стол. Про путёвку, про кредит на кухню, про «я хотела отдать». Любовь Андреевна слушала, не перебивая. Потом сказала одно:
— Ты в октябре такая загорелая приехала. Я ещё подумала: откуда в октябре загар. Ты сказала — на даче красила.
— Мам…
— Иди домой, Вика.
Вика ушла. Хлопнула калитка, и я услышала, как завелась её машина и как она долго не могла выехать на дорогу, буксуя на размякшей обочине.
Сергей сел за стол. Любовь Андреевна подвинула ему миску с гречкой. Он не взял. Тогда она накрыла его руку своей, и я ушла: это был их разговор, не мой.
Олегу я позвонила в десять вечера, на часть, и ему передали трубку. Он молчал в трубку очень долго, потом сказал только: «Сестра». И повторил: «Сестра». Больше мы про это в тот вечер не говорили.
Через два дня Вика приехала снова. Привезла на карту матери восемнадцать тысяч. Сказала: «Первый платёж». Сергей назначил срок: каждое пятое число, до апреля, по восемнадцать с небольшим, остаток в последний месяц. Вика согласилась, не спорила. Спросила только, можно ли ей зайти к матери. Любовь Андреевна сказала: заходи, но чай пить не буду.
Вика платила. Я знаю потому, что пятого числа мне каждый раз приходило сообщение от свекрови: «Пришло». Ничего больше. Два слова.
Шестого октября я посадила Любовь Андреевну в поезд на Владимирском вокзале. Купе, нижняя полка. Она везла с собой банку мёда, обёрнутую шалью, потому что боялась, что разобьётся, и сумку с таблетками. Перед отправлением она сказала мне через открытое окно: «Настенька, ты у меня как дочь». И тут же покраснела и добавила: «Вика тоже дочь». Я кивнула.
К десятому октября Сергей откачал последний, тёмный осенний мёд. Одну банку, самую свежую, он завернул в газету и пошёл на почту в село. Я стояла за ним в очереди за письмом от налоговой, поэтому слышала.
— Что в посылке? — спросила девочка за окошком.
— Мёд. До востребования, Кисловодск, санаторий, Любови Андреевне.
— Объявленную ценность будете ставить?
— Сколько банка стоит?
— Ну, две тысячи, наверное.
Сергей подумал. Постоял, глядя на весы, где лежала банка в газете.
— Нет, — сказал он. — Пишите сто двадцать восемь.
— Это же банка.
— Пишите.
Она написала. Страховка стоила ему сто шестьдесят рублей. Он расплатился мелочью из кармана куртки, считал долго, и я не стала подходить ближе.

