Сто восемьдесят тысяч рассрочки на брата! Кому кухню взяла?!
Таня стояла посреди новой кухни и трясла телефоном у меня перед лицом так, что экран бликовал. Белокурое каре, бордовый домашний костюм из велюра, в ушах золотые кольца. От крика кольца качались, и мне почему-то было видно только их.
Я стояла у порога. В бежевом шерстяном пальто, которое так и не расстегнула, в шарфе, с бумажным пакетом в руках. В пакете лежали два свёртка в блестящей бумаге: новогодние подарки её мальчишкам. Я заехала на десять минут, оставить и уехать.
Хабаровск, новостройка, декабрьский вечер. Кремовые глянцевые фасады, а на уголках шкафов ещё держится защитная плёнка и торчит лохмотьями. Встроенная духовка, индукционная панель. На полу коробка от посудомойки и рулон пупырчатой плёнки. Стены серые и голые, ни одной картины. В огромном тёмном окне далеко внизу огни города. Под шкафами холодный белый свет, над маленьким столом жёлтая лампа, и в этой смеси Танино лицо казалось то синим, то золотым.
Её муж Дима прислонился к новой столешнице. Серая футболка, тапочки, в руках кружка. Он молчал с той минуты, как я вошла, и держал кружку двумя руками, как грелку.
Меня зовут Анна, для своих Аня, мне тридцать восемь. Мой муж Рома, младший брат Татьяны, которую все зовут Таней, моложе её на четыре года. Они с детства так: она командует, он соглашается.
Летом Таня с Димой получили ключи от этой квартиры и рассказывали всем: у нас будет новая жизнь и новая кухня, сразу из салона, с техникой. А в салоне Диме отказали в рассрочке. С двадцать первого года на нём висели микрозаймы: брал на вахте, один просрочил, потом второй. Таня об этом не знала. Дима ей так и не сказал.
В середине июля он приехал к нам вечером один, с коробкой конфет. Сидели на нашей старой кухне, у которой шкаф держится на одной петле. Он попросил Рому оформить кухню на себя: сто восемьдесят четыре тысячи на восемнадцать месяцев. Платёж он будет привозить сам, наличными, каждый месяц. А Тане скажет, что купил кухню на вахтовую премию: она всем подругам уже рассказала, что у них всё без долгов.
Я была против. Рома сказал: «Ань, ну это же Димка. Не оставлять же Таньку с голыми стенами». Подписал. Дима пожал ему руку и сказал: «Я твой должник, Ромыч». Весело, как говорят про пиво. Мне это слово запомнилось.
Два платежа Дима привёз. С октября перестал отвечать на сообщения. Мы платим сами, по десять тысяч двести в месяц, и эти деньги мы откладывали сыну на брекеты. Приём у ортодонта я уже два раза переносила, а Рома по субботам стал выходить на склад, чтобы платёж не бросался в глаза. Рома хотел позвонить Диме при Тане и сказать всё, как есть. Я не дала. Сказала: «Ты не его опозоришь, а её. Она полгода всем про премию рассказывает. Пусть Дима сам».
В прошлую среду наша свекровь, Валентина Николаевна, услышала краем уха Ромин разговор и сказала Тане по телефону: «Ромка с Аней какую-то кухню в рассрочку набрали, на сто восемьдесят тысяч». Таня решила то, что решил бы любой на её месте: что мне захотелось красивую кухню и я повесила её на её брата.
Поэтому она меня и ждала. Открыла дверь с телефоном в руке, сказала: «Проходи, раз пришла». И повела прямиком сюда, чтобы я как следует разглядела, как у людей бывает.
— Кому, Аня? — Она шагнула ближе, и от неё пахнуло дорогими духами. — Себе? Матери своей? У вас дверца на одной петле висит, вот и позавидовала? Рома у нас тихий, он тебе что хочешь оформит, а ты пользуешься! Мы с Димой за свою кухню никому ни рубля не должны, а вы в рассрочках по уши и ещё к нам с подарками!
Я поставила пакет с подарками на пол. Не потому что устала. Просто руки вдруг перестали держать. Сказала спокойно, глядя на её новый ламинат, на блестящие носки её тапочек:
— Вам. Вы на ней стоите.
Таня замерла с поднятым телефоном.
— Что ты несёшь? Мы свою кухню взяли на Димину премию! Он с вахты привёз! Дим, скажи ей!
Она обернулась к мужу. Ждала, что он хмыкнет, махнёт рукой и скажет, что я перепутала. Дима не хмыкнул. Он смотрел в кружку. Потом, очень осторожно, как ставят что-то хрупкое, поставил её на столешницу. Керамика тихо стукнула о камень, и Таня замолчала на полуслове.
— Тань… не было никакой премии. Это я Рому просил.
Сказал он тихо, на выдохе, и не поднял глаз от столешницы. Мне показалось, что он стал ниже ростом. Ничего в нём не изменилось, только плечи опустились.
— Что? — сказала Таня.
— Мне в салоне отказали. Микрозаймы. С двадцать первого. Я думал, закрою до лета, не успел. Менеджер сказал: «Вам одобрения нет». Я вышел и позвонил Роме.
Таня сделала шаг назад. Потом ещё один. Отступала, пока не упёрлась поясницей в индукционную панель, и тут же отдёрнулась, как от горячего, хотя панель была холодной. Телефон в её руке опустился сам.
— Ты мне сказал, что премия, — выговорила она. — Я Светке рассказала. Я всем рассказала.
— Мне стыдно было, — сказал Дима.
— Рома знал, — сказала она в пустоту. — В сентябре сидел у нас на старой кухне и ел мой суп. Хвалил. И ни слова.
— Он молчал, потому что я просила, — сказала я.
— А ты знала? — Таня повернулась ко мне. Голос у неё стал тонкий, чужой.
— С июля, — сказала я.
— И молчала?
— Рома хотел сказать. Я не дала.
— Почему?
— Потому что ты бы потом на этой кухне ни одной чашки спокойно не выпила. Каждая тарелка напоминала бы.
Таня посмотрела на меня так, будто я её ударила. Потом на мужа.
— Сколько мы должны? — спросила она.
— Не мы, — ответила я. — Рома. Договор на нём. Сто восемьдесят четыре тысячи на восемнадцать месяцев, по десять тысяч двести. Два платежа Дима отдал, в августе и в сентябре. С октября платим мы.
Она стала считать на пальцах. Октябрь, ноябрь, декабрь. Я видела, как она доходит до тридцати тысяч шестисот и как у неё дёргается кожа у глаза.
— Из каких денег? — спросила она.
— Из тех, что на брекеты Мишке.
— Рома не говорил.
— Ты бы и не спросила. Ты на кухню смотрела.
Это было несправедливо, и я понимала, что несправедливо. Но она уже не кричала, и мне хотелось, чтобы услышала.
Дима достал телефон из кармана. Руки у него дрожали, и пальцы дважды промахнулись по экрану.
— У меня на машину отложено, — сказал он. — Тридцать пять. Сейчас переведу Роме за три месяца. Остальное с зарплаты.
— На машину ты откладывал, — сказала Таня, ни к кому не обращаясь. — А за кухню платил мой брат.
Я вспомнила, что в августе, когда Дима привёз первый платёж, он зашёл к нам на минуту и не снял куртку. Стоял в прихожей, отдавал конверт и всё смотрел на дверь, будто за ней кто-то слушал. Тогда мне это показалось смешным.
Через минуту у меня в сумке звякнул телефон. Рома написал из дома: «Дима перевёл тридцать тысяч шестьсот. Что это?» Я ответила: «Потом расскажу. Не звони».
— Переоформи на себя, — сказала Таня мужу.
— Нельзя, Тань. Кредит на Ромином паспорте. Пока не выплатим, на нём.
— Тогда платить буду я.
Она сказала это жёстко, но тут же замолчала и отвернулась к окну. На стекле дрожали отражения шкафов и жёлтой лампы. Я смотрела на её спину в бордовом велюре. Она прямо держалась, но по плечам было видно: ей хочется сесть и некуда.
Подарки для мальчишек я оставила на полу у стены, рядом с коробкой от посудомойки. Таня так и не повернулась. Сказала: «Спасибо, что заехала», тоном человека, которого только что обокрали.
Дима проводил меня в прихожую и стоял, пока я застёгивала сапоги. «Аня, я вам всё верну». Я ответила: «Нам не к спеху. С Таней поговори. По-настоящему».
Ночью Таня позвонила Роме. Он потом рассказывал, что она долго молчала в трубку. Потом сказала: «Ром, ты дурак». А он ответил: «Знаю, Тань. Только не плачь». Больше они об этом не говорили ни разу.
Остальные платежи Таня привозит Роме сама. Каждое пятое число, десять тысяч двести, наличными, в простом белом конверте, деньги при нём не пересчитывает и чай, который Рома ей предлагает, пить не садится. Постоит в дверях, отдаст и уйдёт.
Со мной первые полгода она здоровалась сквозь зубы. Мужа она обругала в тот же вечер и осталась с ним дома. А мне такого не досталось: я всё знала и стояла тихо, пока она хвасталась премией.
На её день рождения в феврале мы с Ромой всё-таки пошли. Кухня была чистая, всё на местах. На стенах так и не появилось ни одной картины. А на уголках шкафов по-прежнему торчала защитная плёнка.
Я спросила Диму, почему никто её не снимет. Он ответил, пожав плечами: «Тань говорит, пока не расплатимся, не наша».

