Ника — наша собака! Двести тысяч за щенков гони!
Алина кричала через весь стол и тыкала в меня телефоном: поверх салата с крабом, поверх белых хризантем, прямо над тортом. Экран она держала к себе, а не ко мне. Я видела только чёрную стеклянную спинку и её ногти и думала, что она читает с этого экрана заготовленную речь, как школьница с шпаргалки.
Меня зовут Татьяна, мне сорок один. Мы сидели на юбилее Людмилы Сергеевны, Алининой мамы: ей исполнилось шестьдесят. Алина с моим братом Сергеем накрыли стол в своей трёшке, за окном декабрьская темнота, чёрная бухта и огни на том берегу. Оливье, салат с крабом, бутерброды с красной икрой, рыба с лимоном, высокий «Наполеон» с ягодами, шампанское в тонких бокалах. Юбилярша сидела во главе стола в сиреневом платье, с кремовым цветком у плеча, и держала бокал, ни разу не пригубив. Рядом три её давние подруги и я. Сергея за столом не было: за минуту до крика он спустился вниз за минералкой. Потом я поняла, что Алина ждала именно этого.
Я живу в доме под Владивостоком и держу самоедов. Восемь лет вожу собак на выставки. На коленях у меня лежала красная выставочная ринговка: я приехала на юбилей прямо с тренировки и не успела её убрать. Когда Алина начала орать, я стала мотать поводок на кулак. Привычка. Когда волнуюсь, всегда мотаю что-нибудь.
Ника самоедка, белая, ей скоро четыре. Сергей с Алиной купили её зимой двадцать третьего года, дочке в подарок, за шестьдесят тысяч. Белый комок с глазами-бусинами. К лету комок вырос в подростка, который сгрыз новый диван и проглотил кусок поролона. Как она после этого оказалась у меня, Алина помнит лучше, чем я. Сорок пять тысяч на лечение заплатила я. Нику мне отдали вместе с родословной: «Забирай с бумагами». В клубе собаку переоформили на меня. Теперь это двадцать три килограмма белой шерсти, которая лезет в чай, в обувь и в телефон. Зимой она спит на дворе при минус десяти и обижается, если её загоняют в дом. На выставках у неё «отлично». В сентябре, ночью, на полу в кухне, с фонариком в зубах, я принимала у неё первые роды: пять щенков. Всех пятерых я продала по восемьдесят тысяч. Четыреста за помёт. Я ничего не прятала, выложила объявление на страницу питомника. Первой его, как выяснилось, прочла Алина.
Три года она про Нику не спрашивала. Ни про здоровье, ни про выставки. Если при ней кто-то упоминал собаку, она переводила разговор на ремонт. А в октябре трижды написала мне в мессенджер: «Как там твои? Когда щенки?» Я думала, она интересуется Никой. Она интересовалась датой.
Сергей мой младший брат, ему тридцать девять. Он мягкий и добрый, а Алина в этой семье давно решает, куда ехать в отпуск и какого цвета будут шторы. Я его не виню. Но когда она узнала про щенков, он, уверена, был последним, кого она об этом спросила.
— Мы её растили! — Алина ударила по скатерти кулаком с телефоном, и хризантемы в вазе вздрогнули. — Мы за неё шестьдесят тысяч заплатили! Я из ленты узнала, из ленты, как чужая! Пять щенков по восемьдесят! Половина наша, это по-честному, двести тысяч, сегодня, при маме!
Одна из подруг кашлянула и стала с большим вниманием разглядывать бутерброд с икрой. Вторая достала из сумки платок. Третья тихо спросила у именинницы, не принести ли воды. Людмила Сергеевна качнула головой, не сводя глаз с дочери.
Я приподнялась и села опять: ноги не слушались. Ринговка на кулаке намоталась уже в два круга.
— Была ваша. Отдали — с документами, — сказала я.
— С какими ещё документами?! — Алина рванулась ко мне так, что стул под ней отъехал. — Мы были в стрессе! Я её не продавала! Я же не знала, что из неё щенки по восемьдесят тысяч пойдут!
Я чуть не рассмеялась. Первый раз за вечер она сказала правду, и надо было видеть, как это вышло при маме.
— Мам, ну скажи ей! — Алина повернулась к матери. — Это же справедливо! Скажи!
Людмила Сергеевна весь вечер просидела так, как положено имениннице: с бокалом и неподвижной улыбкой. Улыбка сошла. Она поставила бокал на скатерть. Не на подставку, а прямо в мокрое пятно от шампанского, и стекло тихо звякнуло. Потом сложила руки на столе и посмотрела на дочь.
Сказала она это негромко и не мне. Дочери.
— Алин, ты ж её усыплять везла. Забыла?
У одной из подруг ложечка звякнула о блюдце, и после этого звука в комнате не стало вообще ничего. Только холодильник гудел на кухне.
— Мам, ты что? — Алина попробовала улыбнуться. — Ты путаешь. При людях…
— Я не путаю. Я с тобой в машине сидела. Ты всю дорогу твердила: сорок пять тысяч, мам, сорок пять за собаку, которая диван сожрала. В клинике врач вышел и спросил, уверена ли ты. Ты сказала: «Уверена».
Алина молчала. Телефон в её руке больше не был ничем: ни шпаргалкой, ни оружием, просто телефоном.
— А я вышла в коридор и позвонила Тане, — сказала Людмила Сергеевна. — Потому что мне стало стыдно. Не за собаку. За тебя.
Тот день я помню лучше всех в этой комнате. Был июль двадцать третьего, пятница, жара. Я стояла в вольере со шлангом, когда зазвонил телефон. Людмила Сергеевна говорила шёпотом: «Таня, приезжай в клинику на Первой речке. Серёже не говори. Приезжай сама». Я как была, в резиновых сапогах и с мокрыми руками, села в машину.
Ника сидела на скамейке в коридоре, привязанная к батарее, на старом клетчатом пледе. Хвост поджат. Бока ходили часто-часто: поролон сидел у неё внутри, и она знала это всем телом. Алина стояла у окна и что-то набирала в телефоне.
— Сорок пять, — сказала она мне, не оборачиваясь. — Врач говорит, операция сорок пять тысяч, и то без гарантий. Нам диван новый ещё платить.
— Дай мне, — сказала я.
Она наконец повернулась. Посмотрела на Нику, потом на меня. Достала из сумки папку с родословной и сунула мне в руки.
— Забирай. С бумагами.
Плед она сама свернула и затолкала в мою машину на заднее сиденье, вместе с Никой. «Возьми, ей привычнее». Единственное человеческое слово, которое я от неё в ту пятницу услышала.
Операция началась через час. Сорок пять тысяч я перевела с карты, пока Нику везли по коридору. Потом сидела на той скамейке, где она лежала, и держала в руках пустой ошейник. Сергею я ничего не сказала, как просила его тёща. Он три года думал, что я забрала Нику на лечение, а потом так и оставила.
— Ты сама её отдала, Алин, — сказала Людмила Сергеевна. — Таня тебе ничего не должна.
— Я была в стрессе! — Голос у Алины сломался на середине. — Я же не знала, что…
— Что у неё щенки пойдут по восемьдесят? — договорила за неё я.
Я услышала свой голос и не узнала. Ржавый, с трещиной. Ринговка на кулаке больно врезалась в пальцы.
— Она поролон проглотила, Алина. Месяц я ей капельницы ставила по ночам. Месяц! А ты считала, сколько стоит диван.
— Хватит, — сказала Людмила Сергеевна. Не мне, не ей, а нам обеим сразу. — Три года я молчала. Сегодня мне шестьдесят, и я не хочу сидеть и слушать, как моя дочь делит деньги за собаку, которую выбросила.
Алина положила телефон на скатерть. Первый раз за вечер она повернула его экраном вверх, и стало видно, что экран давно погас. Сколько времени она размахивала чёрным стеклом, никто за столом не заметил.
Она ушла на балкон. Дверь задвинула так, что в вазе качнулись хризантемы. С балкона потянуло морозом.
— Люда, — сказала подруга справа, — давай я тебе рыбы положу. И все выдохнули.
Сергей вернулся через четверть часа с двумя бутылками минералки. Встал в дверях, посмотрел на нас, на закрытую балконную дверь.
— Что у вас тут?
— Иди к жене, — сказала ему тёща. — Потом сам всё узнаешь.
Уйти я хотела сразу. Но Людмила Сергеевна взяла меня за локоть, налила мне шампанского и выпила со мной за свои шестьдесят. За Нику не пили.
В прихожей, пока я застёгивала сапоги, меня поймал Сергей. Он так и стоял с пакетом минералки, не поставив его на пол.
— Тань… Алина мне всё сказала. Прости её. Я не знал, что тогда…
— Про клинику не знал?
— Нет.
— Теперь знаешь.
— Мне надо с ней поговорить. — Он помолчал. — Денег она у тебя больше не попросит.
— Знаю, — сказала я и взяла сумку.
К весне у Ники родился второй помёт. В апреле ко мне приехала Людмила Сергеевна: одна, на автобусе, потом пешком от остановки в городских туфлях по весенней грязи. Час просидела в вольере и выбрала самого неспокойного, с кремовым пятном на ухе.
— Сколько?
— Людмила Сергеевна, не надо.
— Надо. — Она достала кошелёк и отсчитала на кухонном столе восемьдесят тысяч, пересчитала два раза и подвинула мне. — Чтоб по-честному. Чтоб потом никто не говорил, что я у вас что-то взяла.
Я взяла. Мы вышли на крыльцо. Ника спала там, поджав лапы, на том самом клетчатом пледе, который Алина когда-то сунула в мою машину вместе с собакой. Выбросить его я так и не смогла, только выстирала.
— Плед ещё жив? — спросила Людмила Сергеевна.
— Жив. Она на нём спит.
— Пусть спит, — сказала она. — Ей привычнее.

