Infornations.com
Семейные истории

Отчим на моих проводах тыкал картой через стол и орал, что я прикарманил сестрину стипендию. Мама опустила половник и назвала ему правду про эти деньги

8 min read

Отчим на моих проводах тыкал картой через стол и орал, что я прикарманил сестрину стипендию. Мама опустила половник и назвала ему правду про эти деньги

Катину стипендию прикарманил! Сколько, говори?!

Игорь перегнулся через стол так, что рукав его клетчатой фланелевой рубашки лёг в оливье. Он не заметил. В двух пальцах у него была банковская карта, синяя, с отбитым уголком, и он колол ею воздух перед моим лицом. Пар от пельменей поднимался между нами, закрывал то его подбородок, то глаза, и каждый раз, когда пар редел, карта оказывалась ближе.

Меня зовут Алексей, мне двадцать девять. Я сидел напротив, у окна, по стеклу которого за вечер выросли морозные папоротники. Тобольск, наша двушка в старой пятиэтажке, декабрь. Завтра в шесть утра мой автобус до Тюмени, оттуда самолёт, и два месяца вахты на Ямале. Сумка стояла у стены собранная, молния не дотянута до конца: мама в последнюю минуту втиснула туда вторые шерстяные носки. На спинке моего стула висела синяя рабочая куртка.

Стол накрыли как на проводы положено. Большая миска пельменей в бульоне, оливье, малосольный муксун тонкими ломтиками, маринованные опята, чёрный хлеб, чайник под полотенцем. Посередине мамин «Наполеон», который она пекла вчера почти до полуночи. Сама мама сидела между нами с половником в руке и смотрела в миску.

Катя в Тюмени, в общежитии. Днём она позвонила: «Ни пуха, Лёш». У неё за спиной хлопали двери и кто-то ставил чайник. «Игорь дома?» — спросила она. Я сказал, что дома. Она помолчала секунду дольше, чем нужно, и сказала: «Ну ладно».

— Не отводи глаза! — Игорь ударил картой по краю стола. — Одиннадцать тысяч у неё стипендия! Семь мне отдаёт! А четыре где? У тебя?!

Всё началось минуту назад. Он встал с рюмкой, сказал: «За Лёшу, который у нас всё хорошо считает», выпил один и сразу полез в карман за картой. Думаю, он готовился к этому не первый день.

Игорь у нас с двенадцатого года. Мне тогда было пятнадцать, Кате пять. Он починил в квартире всё, что ломалось, и завёл свои порядки. Деньги у него считаются вслух: хлеб столько-то, свет столько-то, Катины сапоги три двести, и эти три двести он помнил лет пять. Мамина зарплата приходит на общую карту, а в приложение заходит только он. За четырнадцать лет мама отучилась спорить: когда он начинает считать, она смотрит в тарелку. Так сидела и сейчас.

Я говорю ему «вы» с пятнадцати. Не из уважения, мне так легче держать расстояние. Он ни разу не сказал: «Лёш, давай на ты».

Когда Катя поступила в Тюмень и ей назначили повышенную стипендию, одиннадцать тысяч, Игорь объявил за этим же столом: семь тысяч в месяц в семью. «Мы тебя с пяти лет кормили». Катя кивнула. Мама посмотрела в тарелку. Мне было двадцать восемь лет, и я промолчал.

С января у нас с Катей есть уговор, и я держу его до сих пор. В чём он, пока оставлю при себе: это не моя тайна, а Катина. Скажу только, что в ноябре у неё разбился телефон. Уронила в общежитии, экран в паутине, приложение банка не открывается. Пятого числа я перевёл Игорю сам, со своей карты. Он увидел на экране моё имя вместо Катиного. Я думал, он спишет на телефон. Он списал на меня. В декабре у Кати был уже новый телефон и переводила она сама, но Игорь к тому времени всё про себя решил. Месяц молчал, считал про себя и придумал, что Катя отдаёт мне всю стипендию, а я бросаю ему семь тысяч с барского плеча, остальное кладу в карман.

— Я видел, от кого пришло! — Игорь снова ткнул картой. — «Алексей Н.», на мой экран, на мою карту! Почему ты за неё платишь? Потому что у тебя её деньги! Все до копейки!

Я откинулся на спинку. Стул скрипнул. Руки лежали на коленях и мелко дрожали, я не хотел, чтобы он это видел. С пятнадцати лет я отвечаю на крик тише, чем кричат.

— Ни рубля. Семь тысяч вам — пятого числа, — сказал я.

Больше я ничего не добавил. Остальное было Катино.

— Не ври мне! — Игорь затряс картой. — Я ей звонил. Она мне: «Лёша пока за меня, у меня телефон». Что значит «за меня»?!

Мама за весь вечер не проронила ни слова. Ни когда он вставал с рюмкой, ни когда достал карту. Половник так и висел над миской, и с него капало. Я смотрел не на Игоря, а на эту каплю: она набухала, срывалась в бульон и набухала опять.

— Нина, ты слышишь, что он говорит?! — Игорь повернулся к ней всем корпусом. — Твой сын у родной сестры ворует!

Мама опустила половник в миску. Бульон качнулся, один пельмень всплыл и перевернулся. Она подняла голову и посмотрела на Игоря так, как за четырнадцать лет не смотрела ни разу.

Она сказала это негромко, как просят передать хлеб.

— Игорь, нет стипендии. Это Лёша тебе платит.

Карта в его пальцах дрогнула и поползла вниз. Не сразу, а рывками, будто её спускали на верёвке.

— Что ты сказала? — Голос у Игоря стал вдруг домашним, обычным, и от этого было хуже, чем от крика.

— То, что слышал. С января стипендии нет. Катя получила тройку по химии, одну, и повышенную сняли. Одиннадцати тысяч нет, четырёх нет, ничего нет. А твои семь тысяч каждое пятое число шлёт тебе Лёша. Через Катю. С февраля.

— Одиннадцать раз по семь, — сказал Игорь. — Семьдесят семь.

Он считал вслух всю жизнь, и рот сам выдал итог раньше, чем голова поняла, о чём речь. Потом он повернулся ко мне.

— Это правда?

— Правда, — сказал я.

— Почему мне никто не сказал?

Я открыл рот и ничего не придумал. Ответила мама.

— В октябре Катя перевела тебе на два дня позже. Помнишь, что ты ей сказал? Что Тюмень ей, видно, не по карману и пусть едет домой, в Тобольске тоже институт есть.

— Я пошутил!

— Она шуток от тебя не слышала, Игорь. Она слышала только, что её могут забрать. Поэтому в январе, когда сняли стипендию, она сидела на подоконнике в общежитии и три часа не могла нам позвонить.

Игорь достал свой телефон. Палец с первого раза не попал, со второго попал. Он включил громкую связь и положил телефон на скатерть рядом с «Наполеоном».

Катя взяла на шестом гудке.

— Игорь? Что-то с Лёшей? — Голос тонкий, как нитка. Позади у неё бубнил чей-то телевизор и хлопала дверь.

— Катя, у тебя есть стипендия?

Телевизор бубнил. Дверь хлопнула ещё раз.

— Нет, — сказала она, и тише я ничего не слышал. — С января нет. Игорь, я пересдам, я хотела сама…

Он нажал красную кнопку. Не со зла, мне показалось, а потому что дальше слушать не мог.

Имя «Катя» ещё секунду светилось на экране, потом погасло.

— Ты знала, — сказал он маме.

— С января.

— Одиннадцать месяцев.

— Да.

Он достал из кармана рубашки пачку сигарет и ушёл на балкон в одной рубашке, при минус двадцати восьми. Дверь закрыл за собой аккуратно, как закрывают в чужом доме. Сквозняк пополз по скатерти, салфетка уехала в миску.

А я наконец сорвался.

— Мам! Зачем?! Я Кате слово дал, что он не узнает! Она теперь… — Я стукнул ладонью по столу, ложка подпрыгнула и звякнула о блюдце. — Я таскал это с февраля не для того, чтобы ты вот так, при нём!

— Он назвал тебя вором, — сказала мама. — При мне. А ты завтра уезжаешь на два месяца. С этим словом я тебя не отпущу.

Я хотел ответить и не нашёл чем. В голове стоял январь.

В январе Катя позвонила мне в два часа ночи. Я как раз был на вахте, стоял на улице в минус тридцать пять и грел трубку о щёку. Она ревела так, что я первые минуты не мог разобрать слов. Потом разобрал: тройка, химия, стипендии не будет. И сразу следом: «Лёш, только Игорю не говори. Он меня заберёт». Я сказал, что не скажу. Сказал, что с февраля буду слать ей семь тысяч сам, а она пусть пересылает ему, как раньше, и он ничего не заметит. «А мама?» — спросила Катя. «Мама знает», — сказал я.

Мама между тем положила мне в тарелку шесть пельменей. Ровно шесть, как всегда. Половник в её руке не дрожал. Дрожали мои руки.

— Я бы сама отправляла Кате, — сказала она тише. — С первого дня. Но мою карту он смотрит каждый вечер. Я не могла перевести ей семь тысяч так, чтобы он не спросил, куда.

— Я знаю, мам. Поэтому и я.

— Пятого я пошлю ей сама. В понедельник заведу себе отдельную карточку, а он пусть смотрит в свою.

— Мам, я бы мог дальше…

— Нет. Теперь моя очередь. Ешь, остывает.

Игорь простоял на балконе почти до полуночи. Я слышал через стену, как он там кашляет. Потом дверь, шаги, спальня. К столу он так и не вернулся. Мама вылила в раковину его нетронутые пельмени и убрала «Наполеон» в холодильник.

В полшестого я вышел на кухню с сумкой. Игорь сидел на табуретке у окна с кружкой, в майке, и смотрел в тёмный двор.

— Бельё тёплое взял? — спросил он, не повернувшись. — Там у вас минус сорок.

— Взял.

— Ну.

Вот и весь наш разговор. Про деньги, про Катю, про вчерашний вечер он не сказал ничего, и я не ждал. Когда я закрывал входную дверь, в кухне брякнула кружка.

Пятого января я сидел в вагончике на месторождении, пил чай и ждал, придёт или нет. Пришло от мамы: «Перевела Кате семь тысяч сама. Игорю ничего не пришло, он не спросил. Ешь там нормально».

Я ответил: «Хорошо, мам». Перечитал её «ешь там нормально» и написал ещё раз: «Ем».

В конце января написала Катя. Сессию закрыла, без единой тройки, химия на четыре.

— А стипендия? — спросил я.

— Это в феврале узнаю. Зато мама каждое пятое присылает. Говорит, это не стипендия, это мамино.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *