Триста тридцать шесть тысяч в машинке! Себе прибрать хотела?!
Ирина кричала это, не снимая бордового пуховика, и тыкала пальцем то в выдвинутый ящик, то мне в грудь. Палец у неё длинный, с тёмным лаком, и каждый раз он останавливался в сантиметре от моей кофты. Ящик сбоку у маминой «Подольской» заедал лет сорок. Я открыла его минуту назад, как мама учила: чуть приподнять и дёрнуть на себя. Внутри лежала пачка толщиной с батон, замотанная в жёлтую выкройку.
Я схватила её сразу. Не прятала, просто руки сами. Теперь стояла и прижимала пачку к груди, а бумага шуршала у самого подбородка. Ирина успела перебрать уголок большим пальцем, как кассир, и назвать сумму раньше, чем закричала. Она двадцать лет в оптовой торговле, деньги считает быстрее, чем здоровается.
Меня зовут Таня, мне сорок шесть. Был декабрь, серый и мокрый, с моря тянуло сыростью так, что в маминой однушке в Ейске не спасала даже лампа под потолком. Мы разбирали её швейную комнату. Мама, Нина Васильевна, умерла в октябре. Ей было семьдесят четыре, и последние шторы для соседской дочки она дошивала, уже еле держа иголку. Я говорила: хватит. Она отвечала: «Мне руки занять надо».
Три года я приезжала к ней каждый день после работы. Я бухгалтер, в пять заканчиваю, в пять двадцать уже у мамы: суп, таблетки, давление, ноги в тазик. Брат Андрей живёт в Краснодаре. Звонил по воскресеньям. Раз в месяц наезжал «по работе», часа на два, всегда один. Заходил в мамину комнату проверить, не заедает ли машинка, потом пил чай стоя и уезжал. Мне это казалось смешным: проверяет машинку, которую сам не умеет заправить.
Ирина считала по-своему. Она сказала мне это на маминой кухне, над маминым борщом: «У неё Танька под боком. Пусть она и тянет. А нам своё строить надо».
Своё было машиной. Осенью двадцать второго они с Андреем попросили у мамы триста тысяч, и мама ответила, что таких денег у неё нет. Это была правда: она брала по тысяче с платья и половину отдавала на лекарства. Ирина не поверила ни тогда, ни потом. Полгорода одевала, значит, лежит где-то. После того разговора она к маме не ездила. Только на похороны.
Сегодня приехала разбирать вещи. Андрей стоял у двери с картонной коробкой, в которой лежали мамины лоскуты, разложенные по цветам. Тяжёлая тёмная куртка, плечи опущены. Он молчал ещё до того, как Ирина закричала. Я это заметила и не поняла почему.
— Три года ты к ней ходила! — Ирина развернулась к нему, не убирая палец от моего лица. — Слышишь, Андрей? Три года! Мама нам сказала «нет», а Таньке в машинку положила! Я всегда знала, что там есть. Всегда!
Я стояла спиной к окну, за которым серело море, и смотрела на неё. На выкройке под моими пальцами был чертёж рукава, тоненькие пунктирные линии. Мама шила по этим выкройкам платья всему Ейску.
— Не себе. Мама велела — всё Андрею, до копейки, — сказала я.
Это она мне сказала в октябре, в больнице, за два дня до конца. Взяла за запястье, назвала меня полным именем, Татьяной, как не называла с детства, и повторила дважды: «В машинке Андрюшины деньги. Верни ему всё, до копейки». Я решила, что она копила брату на старость, чтобы он не просил у жены. Спрашивать, откуда у швеи столько, я не стала. Мама добавила только одно: «Он сам скажет, когда захочет». Я думала, это про слабость, про то, что мужчинам тяжело говорить о деньгах.
Лицо у Ирины дрогнуло, сначала мелко, у губ. Потом она поймала себя и скривилась.
— Велела, — повторила она. — Конечно. Мёртвая не проверит. А мне в тот раз она что сказала? Что денег нет! Нет, Андрей, а тут триста тридцать шесть! Значит, были! Значит, соврала нам в лицо!
Она подалась вперёд и схватилась за край пачки. Я не отпустила. Выкройка затрещала по старому сгибу, и мы стояли втроём в тесной комнате: две женщины тянут деньги в разные стороны, мужчина с коробкой в двух шагах от нас.
Он не вмешивался. Ни когда она схватила, ни когда я дёрнула. Он смотрел на ящик. На выдвинутый ящик, на то самое место, где пачка пролежала, наверное, не один год. Взгляд у него был такой, какой бывает у человека, которого поймали не за плохим поступком, а за хорошим.
— Ир, — сказал Андрей от двери.
Тихо. Одним слогом. Коробка в его руках медленно пошла вниз.
Он поставил коробку на пол. Сначала один угол, потом другой, чтобы лоскуты не высыпались, и разогнулся. Ирина смотрела на него и ждала, что он махнёт рукой и скажет: не обращай внимания, Танька просто нервничает.
— Ир… это я ей возил. Четыре года, тайком от тебя.
Комната будто сузилась. Слышно было, как за окном мокрый снег сползает по шиферу, как в соседней квартире включили воду. Пачка в наших руках перестала тянуться. Ирина отпустила её первой, и выкройка отвисла у меня в пальцах, как тряпка.
— Что ты возил? — спросила она. Голос сел до шёпота.
— Деньги. Каждый месяц по семь тысяч. С ноября двадцать второго.
Я смотрела на брата и ничего не понимала. Мама сказала «верни ему». Верни, а не «отдай». Я думала об этом в больнице и потом всю осень, и ни разу не подумала, что слово можно понимать буквально.
— Откуда у тебя семь тысяч? — Ирина обошла машинку, встала между нами. — Я каждую копейку в твоей зарплате знаю. Я знаю, сколько у тебя уходит на бензин и на обеды.
— С левых, Ир. По субботам ставил двери, пока ты с подругами в Анапу ездила. За месяц набегало тысяч пятнадцать. Половину оставлял себе, чтобы ты не считала, остальное возил маме.
— Просила?!
— Не просила. Я привозил, она говорила «не надо», я клал в ящик и уходил.
Я тогда впервые поняла, зачем он каждый приезд заходил в швейную комнату. Не машинку проверять. Дверцу ящика. Он, наверное, и сам не знал, что я это видела: как он на минуту уходил, шуршал бумагой, возвращался с красными ушами и пил чай стоя.
Ирина взяла у меня пачку. Теперь я отдала сама. Она осторожно, как хлеб, развернула выкройку. Внутри деньги лежали не просто стопкой, а аккуратными перехваченными бумажными лентами. На каждой ленте карандашом стояло две цифры: месяц и год. Мамин почерк, ровный, учительский. «11.22». «12.22». «01.23». Всего сорок восемь лент. На каждой пять тысяч одной купюрой и две тысячи одной.
— Она ни одной не потратила, — сказала я. Мне нужно было что-то сказать, чтобы не плакать при Ирине. — Мама шила за тысячу и в аптеке считала копейки. А эти лежали. Ни одной не тронула.
— Она бы не стала, — сказал Андрей. — Я просил её хоть на лекарства. Она говорила: «Это твоя копейка с мозолями, пусть лежит». Говорила, ты на них потом свою машину доплатишь, когда Ирка перестанет фыркать.
Ирина дёрнула головой, как от пощёчины. Не от слов. От того, что мама, оказывается, всё это время знала про неё и молчала.
— Почему ты не сказал? — спросила Ирина. Теперь голос у неё стал тихий и плоский. Она не кричала. — Мы четыре года за одним столом сидели. Ты мог.
— Ты мне сама сказала, — ответил Андрей. — На кухне. В двадцать втором, когда мама отказала про машину. Ни копейки её деньгам, ни копейки её лекарствам, пусть Танька тянет. Помнишь?
— Я тогда была злая.
— Ты потом была злая ещё два года. И я решил, что проще так.
Она села на мамин табурет у машинки. Так, не раздеваясь, в бордовом пуховике, с пачкой на коленях. Лента с надписью «11.24» выглядывала из-под бумаги, и Ирина смотрела на неё, будто это была чужая телеграмма.
— А ты? — повернулась она ко мне. — Ты знала?
— Что деньги есть, нет. Что мама велела, да. Откуда, мне в голову не пришло.
— А почему ты схватила?
— Потому что мама сказала «до копейки», а ты тянула на себя.
Ирина кивнула. Больше она мне в тот день ничего не сказала. Встала, оправила пуховик и вышла на лестницу. Мы слышали, как хлопнула подъездная дверь, потом как во дворе завёлся мотор и сразу заглох. Она сидела в их машине и смотрела на мокрый двор. Андрей хотел выйти к ней, я придержала его за рукав.
— Погоди. Пусть посидит.
Мы остались вдвоём. Он сел на пол у ящика, прямо на лоскуты, и подвинул ко мне пачку.
— Держи.
— Мама велела отдать тебе.
— Не возьму ни рубля.
— Ты и вернула, — сказал он. — Мама просила «верни», ты вернула. Всё выполнено. Теперь это мои деньги, и я ими распоряжаюсь.
Он отсчитал ленты на сто пятьдесят тысяч и сказал, что это на памятник. Хороший, гранитный, с овальным портретом, а не те фанерные, что стоят на дальнем краю кладбища. Остальные сто восемьдесят шесть тысяч подвинул ко мне. «За три года, что ты была с ней. Я не считал, сколько это стоит. Но уж точно больше».
Брать сразу я не стала. Сидела и смотрела на мамины карандашные цифры. Потом всё-таки взяла, потому что он сказал: «Мама бы тоже тебе отдала. Ей просто не с кем было передать».
Ирина вернулась через полтора часа. Вошла в мамину комнату, где мы уже заклеивали последнюю коробку, и без слов стала помогать. Брала лоскуты, раскладывала по цветам, как мама, будто не замечала, что делает это правильно. На меня она не смотрела. Я на неё тоже. Мы упаковали все коробки до темноты и ни разу не заговорили.
У двери, уже одетая, Ирина сказала Андрею: «Дома поговорим». Больше я при ней не слышала от неё ни одного слова про деньги.
До весны она мне не звонила. Андрей сам звонил по воскресеньям, как раньше, и рассказывал мало. Сказал только, что памятник поставили в феврале, что Ирина на открытие приехала, стояла чуть в стороне и положила гвоздики.
В марте, на мой день рождения, мне пришло сообщение с номера Ирины. Одна строчка: «С днём рождения, Таня». Я долго держала телефон в руке. Потом ответила: «Спасибо, Ира». Оба сообщения до сих пор лежат у меня в телефоне. Больше ничего в них нет, и я не жду.
Мамину машинку я забрала себе. Привезла на такси, поставила в углу кухни у окна. Ящик сбоку по-прежнему заедает: чуть приподнять и дёрнуть на себя.
В нём теперь лежит жёлтая выкройка, в которую были завёрнуты деньги. Я разглаживала её утюгом через полотенце и только тогда увидела, что в верхнем углу, под чертежом рукава, чуть заметно карандашом написано одно слово: «Андрюше». Будто мама заранее подписала посылку.
Я не стала её убирать. Подшила кухонную занавеску на маминой машинке. Строчка вышла кривая: машинка отвыкла.

