Пасеку Насте отдала?! Это ж полмиллиона, мама!
Таня влетела в калитку так, что та стукнулась о столбик и осталась качаться. Бежевый городской плащ, белые кроссовки, которые сразу промокли в траве, тёмно-красный хвост на затылке. В дом она не зашла и не поздоровалась. Прошла прямо к рядам, встала между синими и жёлтыми ульями и начала тыкать пальцем то в Настю, то в меня.
Настя стояла с рамкой в рабочих перчатках. Рамка с сотами тянет килограмма три, а она держала её обеими руками перед собой, как поднос. Я была у стола с банками, в старом халате и стёганой жилетке, сетка от шляпы откинута на спину, в руке дымарь, из носика ещё тянуло дымом. Пахло мёдом, палёной корой и яблоками. Под забором лежала падалица, осы над ней гудели громче пчёл.
Меня зовут Любовь Андреевна, мне семьдесят. Этой пасеке тридцать лет. Мой Сергей начинал с трёх ульев, которые ему отдал отец, а к две тысячи двадцать первому, когда его не стало, их было сорок. Каждый он метил сам: на крыше раскалённым гвоздём выжигал номер, от первого до сороковой. Я ходила за ним с дымарём тридцать лет и думала, что только помогаю. Оказалось, что дело знаю не хуже него.
После похорон я не продала ни одного улья. Мёд даёт тысяч двести за сезон, на эти деньги я топлю дом зимой и плачу за газ. А ещё каждое лето ко мне едет Настя. Ей двадцать один, она учится в Чебоксарах в сельхозакадемии, в июне уже стоит на пороге с рюкзаком, встаёт в пять и ни разу не спросила, надо ли. На последнюю откачку она и в сентябре берёт неделю в академии. Банки на этом столе, все до одной, наполнены её руками. Я только крышки закручиваю.
В мае я попала в районную больницу с воспалением лёгких. Три недели лежала под капельницей и всё думала про ульи: в мае пчёлы идут в рост, оставишь без догляда, и рой уйдёт в яблони. Таня приехала в первое же воскресенье, села на край моей кровати и сказала: «Мам, лежи, я за пчёлами присмотрю». Я поверила. Дочь же.
Домой меня привезли в конце месяца. Таня встретила меня на крыльце с лицом, какое бывает на поминках, и сказала, что десять семей зимой не пережили. Открыла ульи, а там на дне одни мёртвые пчёлы. Пустые домики она сожгла, чтобы заразу не разносить. Я села на ступеньку. Мне показалось, что я задолжала Сергею десять номеров.
Про Таню я до того дня плохо не думала. Живёт она в сорока километрах, в Чебоксарах, и приезжает каждый август за двенадцатью банками мёда: на работе у неё берут. Поставит их в багажник, обнимет меня одной рукой и спросит, не надо ли чего. Всегда когда уже сидит за рулём. У Тани вечно что-то горит: то ремонт, то кредит за машину, который не закрывается. Я выручала мёдом, иногда деньгами, и не считала. Сергей бы считал.
В субботу я позвонила ей и сказала, что пасеку оформлю на Настю, у нотариуса в Чебоксарах, пока я жива и в своём уме. Таня долго молчала, потом сказала: «Хорошо, мам». А сегодня утром, в понедельник, уже стояла у калитки, и по её плащу было видно, что ехала без остановок.
— Тридцать лет отец горбатился! — кричала она, и у неё дрожал голос, но не от горя. — А ты девчонке, за здорово живёшь! Сорок ульев по двенадцать тысяч, это почти полмиллиона! Мне, родной дочери, ни копейки!
Я поставила дымарь на стол, чтобы не ронять огонь. Взяла тряпку и стала протирать банку, ту, что стояла с края, с липким боком. Сказала спокойно, как она говорила мне в мае, тем же голосом:
— Меньше, Таня. Десять ульев не перезимовали.
Таня моргнула. Рука с пальцем на секунду задержалась в воздухе.
— Ну… — сказала она. — Я ж тебе говорила.
— Тридцать, — повторила я. — Тридцать по двенадцать. Триста шестьдесят.
— Всё равно! Триста шестьдесят тысяч! Ты за один присест чужому ребёнку…
— Не чужому.
— Мне! Мне надо было!
Тут Настя опустила рамку на край стола. Положила так осторожно, будто в сотах спал кто-то живой. Перчаток она не сняла. Я знаю Настю двадцать один год, и так она ведёт себя перед экзаменом, к которому готовилась всю ночь. Таня тоже увидела. Рука у неё сама поехала вниз, и голос оборвался на полуслове.
Настя посмотрела не на меня. Она посмотрела на мать и вдохнула.
— Десять ты продала, мам. Пока бабушка в больнице лежала.
Она сказала это негромко, почти буднично. Рамка стояла на столе, руки Настя убрала в карманы куртки, и по лицу было видно, что эту фразу она носила в горле не одну неделю. Таня открыла рот. Я смотрела на её лицо и видела, как оно меняется: сначала слепая злость, потом что-то детское, обиженное, как у девочки, которую поймали не на воровстве, а на том, что она плохо спрятала.
— Что ты несёшь? Ты в мае ничего не видела.
— Десятого мая, мам. Мы с тобой обе были здесь. Ты стояла у калитки и ждала, а на луг задом заезжала «Газель» с чужим номером. Мужик с напарником грузили ульи. Я подошла, подняла крышку у последнего. Там гвоздём выжжено «37».
— Ну и что?
— С тридцать первого по сороковой. Дедушкины. Я их всех знаю по номерам, я им сиропа в августе наливала.
Таня обернулась ко мне. Лицо у неё стало серым, как мокрая известь.
— Не слушай. Она путает. Ей двадцать один, она ничего не понимает в этом.
— Я тебя тогда спросила: куда, мам? — Настя говорила ровно, глядя в одну точку у материнского плеча. — Ты сказала: тише. Сказала: бабушке нельзя нервничать, у неё давление, она в больнице. Сказала, что сама объяснишь, когда её выпишут. Я до сентября молчала. Каждый день смотрела, как ты ей про зиму рассказываешь, и молчала.
Я поставила тряпку на стол. Мёд на банке успел схватиться, на пальцах остались липкие нитки.
Вот что я должна рассказать про себя, раз уж я рассказываю всё. Я не удивилась. Когда меня привезли из больницы, я первым делом, ещё в халате, пошла вдоль рядов. Стоянки с тридцать первой по сороковую были пустые, трава на них примята, как под колёсами. Сожжённые ульи оставляют чёрный круг и гвозди в золе. Круга я не нашла. Нашла две глубокие колеи от тяжёлой машины, которые вели к дальней калитке на луг.
Я всё это видела в июне. Видела и промолчала. Спросить значило признать, что моя дочь мне соврала. Мне проще было считать, что я просто старая и не вижу. Я даже придумала себе, что у пчёл бывает такая гниль, которая плохо оставляет следы.
— Ты знала, — сказала Таня. Она смотрела на меня и вдруг поняла что-то ещё. — Ты же знала! А пришла, сказала: «Не перезимовали». Ты меня нарочно, да? Цирк мне тут устроила?
— Не цирк, — сказала я. — Я ждала, что ты сама скажешь. Я эту фразу повторила не для того, чтобы поймать тебя. Я оставила тебе дверь.
— И я не вошла.
— Нет. Ты начала считать мои ульи.
Таня сделала два шага и села на пенёк у стола, прямо в плаще. Белые кроссовки в зелёных разводах, хвост растрепался. Она сидела так, как сидят не на собственной земле. Помолчала. Потом сказала глухо, в колени:
— Сто двадцать тысяч. Фёдору Ильичу из Ходар. Мне надо было кредит закрыть, три месяца просрочки, звонили каждый день. Я думала: вернусь с осеннего мёда и верну. Ты бы не заметила. Ты бы и не заметила, мам.
— С чьего мёда? — спросила Настя.
Таня подняла голову.
— С нашего.
— Нашего нет, мам. Есть бабушкин и мой. Я с шести утра качаю, а ты приезжаешь в августе и берёшь двенадцать банок. Ни разу не спросила, сколько я отсюда увожу себе.
Таня встала и обвела рукой двор.
— Отец вообще-то мой был! Это и мои ульи, не чужие! Я тоже тут росла, между прочим! Мне ни разу даже слова не сказали, что вы это решили, ни разу!
— Я тебе в субботу сказала. По телефону.
— Это не «сказали», это уже сделали!
Я не стала спорить. Просто взяла со стола дымарь и поставила на скамейку, к медогонке. Руки у меня дрожали, но не так, как в мае. Сергей любил говорить, что с пчёлами и людьми одно правило: не размахивай и не торопись, тогда не ужалят. Таня торопилась и размахивала всю жизнь.
— Фёдора Ильича я трогать не буду, — сказала я. — Пчёл у него выкупать не стану, пусть остаются. Они уже его, он за них заплатил. А сто двадцать тысяч отдашь мне.
— Откуда у меня?!
— Как найдёшь. Хоть по пять в месяц. Только не забывай, кому.
— Тебе или Насте? — спросила она, и в этом вопросе я услышала прежнюю Таню, ту, что считает.
— Мне. А уж куда деть, я скажу сама.
Она села в машину минут через пять. Чай я ей так и не налила, хотя воду поставила. Чайник щёлкнул, когда её «Рено» уже выезжал на трассу, и мы с Настей молча смотрели на дым от колёс. Настя спросила: «Ба, ты меня простишь, что я тебе не сказала?» Я сказала, что прощать ей нечего: она сказала сегодня, а я не говорила вообще.
В среду мы съездили к нотариусу. Договор оформили на пасеку и весь инвентарь: ульи, медогонку, рамки, дымари, хозяйственные постройки. Дом остался за мной. Настя расписалась ровно, крупно, как ставят подпись под диплом. На выходе она сказала, что боится. Я ответила: боится — значит, будет беречь.
Зимой Таня звонила дважды и оба раза говорила про погоду. Деньги она начала переводить после Нового года. Первые тридцать тысяч пришли в январе, без записки, просто сумма на карте. В феврале ещё двадцать. К апрелю счёт сошёлся: сто двадцать тысяч до рубля. Я долго смотрела на последний платёж. Потом сказала Насте: «Поедем за пчёлами».
Мы купили десять пчелопакетов у человека в Новочебоксарске, который знал Сергея ещё по выставке. Привезли их в багажнике, во всех мешках гудело, Настя сидела на заднем сиденье и держала мешки на коленях, как детей. Ульи новые, Сергей таких не делал: она выбрала их сама. Покрасила в жёлтый, яркий, как цыплёнок. Я смотрела, как она красит, и не говорила, что у нас на пасеке жёлтых никогда не было.
Номера Настя выжигала тем самым гвоздём, который нашла в Сергеевой банке. От тридцать первого до сороковой. На жёлтых крышах цифры вышли чёрные, чёткие.
В мае, когда яблони стояли в цвету, у калитки остановилась знакомая машина. Таня вышла, постояла у столбика. Плащ на ней был другой. Я как раз проходила вдоль ульев с дымарём, а Настя меняла рамки в одном из жёлтых.
— Можно? — спросила Таня через забор.
— Калитка открыта, — сказала я.
Она вошла. Остановилась перед рядом новых ульев, прочитала цифры, повела пальцем по крыше тридцать седьмого. Потом посмотрела на дочь, на ладони у неё в перчатках, на соты в рамке. Настя молча протянула ей вторую пару перчаток.
— Дымарь возьми, — сказала Настя. — Только не маши.
Таня взяла. Подержала, будто вспоминая вес. Из носика потянуло дымом, и она, не торопясь, повела им над рамками. Пчёлы поднялись и сели обратно.
Потом она пошла вдоль рядов, и по тому, как двигались губы, я поняла, что Таня считает. Проводила ладонью по каждой крыше, не пропуская ни одной. Дошла до последнего, жёлтого, остановилась.
— Сорок, — сказала она.
— Сорок, — сказала я.

