Отцовская однушка — наполовину моя! Где мои деньги за аренду?
Ира выкрикнула это через стол, прямо поверх чугунной сковороды. Свинина с картошкой ещё шкворчала, от печёнки с луком шёл пар, а она стояла над всем этим в городской куртке, даже не расстегнувшись, и трясла связкой плоских ключей. Колечко звякало о тарелку с квашеной капустой.
Ключи она сорвала с гвоздя у двери. Гвоздь вбил ещё Мишин отец, на нём висели ключ от погреба, от сарая и запасной от однушки в Россоши.
Был конец ноября, шестой час, за окнами темно. У нас в деревне под Россошью в этот день свежина. Утром Виктор с соседом Колей забили кабана, к обеду разделали, а вечером садимся всей семьёй и жарим первое мясо. Печёнка, помидоры из бочки, мой капустный пирог, хлеб, поставленный с ночи. Так было при Мише, так я и держу. Мне шестьдесят шесть, тридцать четыре года я отработала на ферме дояркой, и этот стол накрою с закрытыми глазами.
Подводит меня нога. Я стояла у побелённого бока печки и держалась за палку обеими руками. Правую ногу с лета я таскала за собой как чужую.
Ира у меня одна. Ей сорок, живёт в Воронеже, бухгалтер в управляющей компании. Привозит магазинный торт, спрашивает: «Мам, ну как ты?» — и не слушает, потому что смотрит в телефон.
Виктор, её муж, стоял между столом и дверью с тарелкой жареной печёнки. Мастер в автосервисе, плечи широкие, рукава серого свитера закатаны, сверху стёганая жилетка, в которой он с утра возился с кабаном. Печёнку он нёс к столу и остановился на полпути.
Расскажу, откуда однушка. Михаилу, мужу моему, на элеваторе дали квартиру в двухэтажке на окраине Россоши. Мы там жили, пока не перебрались к его родителям в деревню, а однушку держали на всякий случай. В марте двадцать первого Миша умер, ему было шестьдесят восемь. Мы с Ирой пошли к нотариусу вдвоём, и квартира разошлась каждой по половине.
Года три она пустовала. Ира твердила: «Давай продадим, поделим». Я не хотела, там Мишины стены.
В мае прошлого года я эту квартиру сдала. Молодой паре, обоим по тридцать, оба учителя в школе. Двадцать тысяч в месяц. Деньги приходят на карту, а я в тот же день несу их на книжку. Девятнадцать месяцев подряд. Ни на дрова, ни на лекарства, ни на новое пальто. Я не взяла оттуда ни рубля.
Ире ничего не сказала. Причина у меня была. Знал о ней в этом доме один человек, и этот человек как раз стоял с печёнкой в руках.
Выдала меня Валя, соседка. Пришла перед ужином за мисочкой свежины, как приходит каждый год, и спросила Иру прямо у печки: «Ну что, нормальные у мамы квартиранты? Платят вовремя?» Валя не со зла, она простая.
Ира сказала: «Какие квартиранты?» — и повернулась ко мне очень медленно. Валя ойкнула и ушла с мисочкой.
Минут десять Ира ходила по дому молча. Налила себе чаю и не отпила. Потом сняла ключи с гвоздя, вернулась к столу, и вот это.
— Девятнадцать месяцев! — Она считала на пальцах свободной руки. — Двадцать тысяч в месяц, я у Вали выспросила. Триста восемьдесят тысяч! Моя половина сто девяносто! Мам, где они?
— Ира, сядь, — сказала я.
— Не сяду! Ты сдавала папину квартиру, и мне ни слова! Я от соседки узнаю, что у нас там учителя живут!
Голос у неё пошёл вверх, как у закипающего чайника. С детства так, когда обижена. Только раньше кричала из-за двойки или платья, а теперь из-за денег.
Не сказала я ей потому, что в июле она мне уже раз не поверила. Я позвонила, сказала про ногу. Она ответила: «Мам, тебе шестьдесят шесть, это возраст». И добавила, будто мимо трубки: «Ты на жалость давишь, чтобы я чаще приезжала». Я положила трубку и решила: пока не будет бумаги, ничего ей не скажу.
Виктор тогда говорил: «Тамара Ивановна, надо Ире сказать». Я отвечала: «Подожди, Витя, до осени». Он ждал.
— Может, ты их кому-то отдала? — Ира наклонилась над сковородой, ключи оказались у самого моего лица. — Чужим людям можно, а родной дочери ни копейки?
Обидно мне не было, было устало. Я переложила ладони на палке повыше и посмотрела на неё так, как в молодости смотрела на телят, которые бьются о загородку.
— Целы, дочка. Все до рубля на книжке лежат.
— На книжке? — Ира выдохнула сквозь зубы. — Тогда достань. Прямо сейчас достань и покажи.
— Достану. Только не за тем, о чём ты думаешь.
— А за чем?
Я открыла рот, и тут Виктор наконец сдвинулся с места. Подошёл к столу, поставил тарелку на клеёнку так бережно, что звякнула одна вилка, вытер ладони о жилетку и посмотрел сперва на меня, потом на жену. Я поняла: молчать он дальше не станет. Шагнула к нему, но палка стукнула о половицу так громко, что все трое вздрогнули.
— Ир, ей же сустав менять. Я её к хирургу вожу, — сказал Виктор.
Сказал тихо и ровно, как говорят то, что долго носили за щекой. Ира стояла с ключами и смотрела на него, будто он ответил ей по-китайски.
— Какой сустав? — спросила она. — Ты что несёшь, Витя?
— Тазобедренный, правый. Хрящ стёрся весь, кость о кость. Операция нужна давно. Мы с Тамарой Ивановной уже три раза ездили к хирургу: в июне, в августе и в октябре.
— В Воронеж? Три раза? — Ира повернула голову ко мне. — Мам, это правда?
— Правда, — сказала я.
Она не села, как я просила, а опустилась на табуретку, будто ей подрезали колени. Ключи так и остались в кулаке.
Я рассказала ей всё как есть, стоя: сесть значило подставить дочери голову. Два года у меня болела нога. Сначала думала, что от фермы, от сырости. Потом начала хромать. В мае нам сделали снимок и сказали: сустав разрушен, нужна замена. По квоте моя очередь подойдёт в двадцать восьмом году. Платно, у хирурга в Воронеже, это триста девяносто тысяч. Пенсия у меня двадцать тысяч с небольшим. Откуда такие деньги, я не знала, а потом подумала про Мишину однушку.
— Продать, как ты хотела, я не могла, там Мишины стены, — сказала я. — Сдавать решилась. А в октябре доктор сказал, что тянуть нельзя, потом уже ничего не поможет. К тому времени на книжке набралось почти всё.
— Почему ты мне не сказала? — Голос у Иры уже не взлетал, он сел и стал глухим. — Мам, я же твоя дочь.
— Сказала. В июле. Про ногу. Ты ответила, что это возраст. Что я на жалость давлю, чтобы ты чаще приезжала.
— Я не говорила так.
— Говорила, — сказал Виктор. — Ты на кухне была, трубку на громкую поставила, пока я посуду вытирал. Я тогда стоял рядом и всё слышал.
Ира посмотрела на него. Не так, как смотрят на мужа. Так смотрят на свидетеля.
— Ты слышал, и ты мне ничего не сказал.
— Я сказал. Что надо ей позвонить, что надо съездить. Ты ответила, что у тебя отчёт. Потом твоя мама сама меня попросила: «Витя, отвези, только Ире пока ни слова». Я отвёз. Это я виноват, что согласился, и тут ты права. Но к хирургу я её возил бы и сто раз.
Ира молчала. Минуту, может, больше. Потом положила ключи на клеёнку, осторожно, как кладут не свою вещь. Встала и вышла, а на крыльце хлопнула дверь. Следом хлопнула калитка, потом дверца машины.
Виктор шагнул было за ней. Я сказала: «Не ходи». Он остановился. Мы сели и стали есть. Печёнка успела остыть, и мне кусок не шёл, а Виктор съел свою и мою тоже, потому что с шести утра был на ногах. Говорили мы только про соль.
Ночью я встала попить и из окна увидела машину у калитки, с погашенными фарами. Внутри сидела Ира, воротник поднят, голова на руле. Виктор вышел к ней с пледом, постучал в стекло, она опустила его и взяла плед, не сказав ни слова. «Как она?» — спросила я, когда он вернулся. «Сидит». Больше мы не говорили.
Утром, часов в шесть, я растапливала печь. Ира вошла тихо, в той же куртке, лицо серое. Отрезала кусок холодного пирога и съела стоя, как ест человек, которому еда не нужна, а надо чем-то занять рот.
— Когда операция? — спросила она.
— В феврале. Доктор сказал, окно есть.
— Сколько осталось собрать?
— Ничего. К февралю ещё три платежа придут. Хватит.
Она кивнула. Подошла к столу, взяла ключи и повесила на гвоздь. Туда же, где они висели вчера. Постояла спиной ко мне. Потом закинула сумку на плечо, и у самой двери, уже на пороге, не оборачиваясь, бросила:
— Делай, мам.
Больше ничего. Про свои сто девяносто тысяч она не заговорила ни тогда, ни потом. Дверь за ней закрылась без хлопка.
Виктор уехал следом, через час. Дома они не разговаривали до самого декабря, он мне потом признался. Спал он в комнате с телевизором, она в спальне.
Двенадцатого февраля мне заменили сустав. Хирург, тот самый, к которому Виктор возил меня три раза. Триста девяносто тысяч я заплатила из книжки. Ирины сто девяносто потом вернула ей, по десять тысяч в месяц, как приходит аренда, с пометкой «за однушку». Она не ответила ни разу. Но и ни одного перевода не вернула.
В палату она приходила один раз, в обеденный перерыв, с пакетом бананов. Остановилась в дверях и в палату не зашла.
— Больно? — спросила она.
— Терпимо.
— Ну и хорошо.
Постояла ещё минут пять, оставила бананы на тумбочке и ушла на работу. Из больницы меня забирал Виктор, на своей машине, с подушкой на заднем сиденье. Ехал по ухабам так медленно, будто вёз полный противень яиц.
Ходить я начала в марте, с палкой. К апрелю повесила её у двери: по дому и так справляюсь. Палка висит на том самом гвозде, рядом с ключами от однушки.
В середине апреля, в субботу, Ира приехала одна. Виктор был в сервисе до вечера. Она привезла мешок картошки на семена, переоделась в резиновые сапоги и вышла на огород с лопатой. Я встала на крыльце.
— Борозду веди ровнее, — сказала я.
— Сама знаю, мам, — ответила Ира, не поднимая головы, и пошла по огороду дальше.

