Infornations.com
Истории

Дочь закричала с порога, что я выгнала квартирантов и пустила по ветру двадцать пять тысяч. Зять поднялся с пола с ключом и сказал, для кого эта кровать

8 min read

Дочь закричала с порога, что я выгнала квартирантов и пустила по ветру двадцать пять тысяч. Зять поднялся с пола с ключом и сказал, для кого эта кровать

Квартирантов выгнала?! Двадцать пять тысяч в месяц — на ветер?!

Ксения кричала с порога так, что на лестничной площадке хлопнула чья-то дверь. Она стояла в песочном пальто нараспашку, под ним чёрная водолазка, на плече тяжёлая сумка, и тыкала пальцем то в кровать посреди комнаты, то в меня. Сумка качалась и била по картонным коробкам у стены. У моей дочери сорок пять лет, а голос в такие минуты остаётся тот же, что и в двенадцать, когда я не купила ей кроссовки.

Комната, которая три дня назад была чужой, стояла голая. На обоях остались светлые прямоугольники там, где раньше были студенческие шкаф и стол. Ковёр, бордовый, мой, я свернула трубкой и поставила у окна, а на окне осталась только кружевная занавеска. Посередине комнаты высилась кровать: высокая, больничная, с поднимающейся спинкой, собранная наполовину. Боковые решётки лежали на полу вместе с гаечным ключом. У стены стояли сложенные алюминиевые ходунки.

Я держала в руках белую простыню. Только что вытряхнула её, чтобы застелить матрас, и не успела. Простыня пахла шкафом и мылом.

Меня зовут Людмила Сергеевна, мне шестьдесят восемь. Живу я в Саратове, в старой кирпичной пятиэтажке, в двух комнатах, из которых вторую три года сдавала. Сначала двум парням из политеха, потом двум девочкам из мединститута, и каждый месяц с них приходило двадцать пять тысяч. Пенсия у меня девятнадцать с небольшим. Без этой комнаты я бы считала каждую пачку масла.

Только половину, двенадцать с половиной тысяч, я каждый месяц переводила Ксюше. «На внуков». Сама предложила, она не просила. Когда я как-то заикнулась перевести деньги внучке на карту, чтобы шли прямо Даше, Ксения ответила: «Нет, мне так удобнее, я сама распределю». У них с Денисом ипотека, Даше в десятом классе нужны репетиторы, Артём ходит на хоккей, а каждый сбор стоит пятнадцать тысяч. За три года вышло четыреста пятьдесят. Я их не считала. Считала Ксюша. Пятого числа в телефоне вспыхивало сообщение: «Мам, пришло?» Ни разу не «как ты». Когда в январе я лежала с пневмонией, она приехала на четвёртый день, привезла килограмм яблок и спросила, не задержали ли квартиранты оплату.

Я не сказала ей, что не продлю договор. Девочки съехали в среду. Я предупредила их в конце сентября, что комната нужна мне самой, они переглянулись и спросили, не случилось ли чего. Я ответила, что объясню потом. И Ксюше я не объясняла. Я знала дочь: если сказать заранее, она начнёт с денег и дойдёт до того, что я её не уважаю.

Зато Денис знал. Мой зять собирал эту кровать с девяти утра, на коленях, молча. Человек он спокойный, шумный только на футболе, но в то утро он затягивал одну и ту же гайку так, что у него белели пальцы. Три раза я видела, как он откладывает ключ и снова берёт его. Он сказал Ксюше, что едет ко мне «по делу». Она, конечно, увязалась: какое такое дело в субботу.

У неё есть свой ключ от моей квартиры. Она открыла дверь, прошла по коридору в пальто, не разуваясь, и встала в проёме. На секунду стало тихо. Она оглядела обои, коробки, ходунки, кровать. А потом начался крик.

— Ты кого сюда положишь? Пансионат решила открыть? Чужих людей пускать за деньги побольше? А мне двенадцать пятьсот копейкой считала!

— Никакого пансионата.

— Тогда что? Ты знаешь, сколько у меня в месяц уходит? Я эти двенадцать пятьсот в бюджет вписала! У Артёма сбор через неделю, я уже сказала тренеру, что всё оплатим!

— Ксюша, сядь.

— Не сяду! Могла хоть позвонить, раз такая умная! Я же не чужая тебе, я твоя дочь! Я мать твоих внуков, и ты у них изо рта выдернула, понимаешь, ты у внуков изо рта выдернула!

Она задохнулась. Сумка соскользнула с плеча и упала на коробку, из неё выкатилась бутылочка с детским сиропом. Я смотрела, как она катится по паркету к кровати. Простыню я встряхнула над матрасом, чтобы чем-то занять руки, и ответила так тихо, что сама себя едва слышала.

— Не на ветер, Ксюша. Комната человеку нужна.

— Какому человеку? Какому ещё человеку, мам?

Она повернулась к Денису. Я тоже. Он сидел на полу у каркаса, глядя на гаечный ключ в своей руке так, как смотрят на документ, который не хочется подписывать. Потом он упёрся ладонью в колено и медленно поднялся.

— Ксюш, это для твоего отца. Ты ж его брать отказалась.

Денис сказал это не зло и не громко, как говорят в самом конце дня. Ксения не пошевелилась. Рука с растопыренными пальцами всё ещё была поднята, но уже не как рука, которая указывает, а как рука, которую забыли опустить.

— Для какого отца, — выговорила она. — У меня нет отца. Он ушёл, когда мне было двадцать три. Двадцать два года не звонил.

— Он в областной больнице с двадцать третьего сентября, — сказал Денис. — Инсульт. Левая рука и нога почти не работают. Врач позвонила тебе, потому что ты в карточке единственная дочь. Ты ей что сказала?

Ксения молчала. Я знала, что она сказала. Мне Денис пересказал: «Я не могу его взять, пусть оформляют в интернат». Спокойно, как отказываются от рекламной подписки.

Всё это я узнала в последних числах сентября. Денис тайком от жены съездил в Энгельс, в квартиру Олега, которую ему открыла соседка, забрал бритву, тапки и паспорт и отвёз в больницу в обеденный перерыв. Старшая медсестра спросила, не зять ли он. Он сказал, что зять. Она рассказала, что дочь отказалась. Вечером он позвонил мне из машины. Он не знал, кому ещё звонить. Вторая жена Олега умерла год назад, и больше в этом мире у него, выходило, никого не было.

— Мам, ты что, — Ксения повернулась ко мне. — Ты что, его к себе?

— К себе.

— Он тебя бросил!

— Бросил, — сказала я. — Двадцать два года назад. Я помню, Ксюша, какой был день недели.

Я поехала к нему в тот же четверг. Он лежал в коридоре у окна, потому что палаты были заняты, и сначала меня не узнал. Потом узнал и отвернулся: слева рот не слушался, и ему было стыдно. Я просидела полчаса. Он ни слова не сказал про те годы. Он сказал: «Люда, не надо». Я ответила: «Не командуй». Тогда он впервые за двадцать два года чуть улыбнулся одной стороной лица.

Я не простила его. Прощать мне было бы легче, чем делать то, что я сделала. Оформить койку в интернате там, где ждут очередь по два месяца, а потом смотреть, как он лежит в общей палате на двенадцать человек и считает дни, — это я не смогла. Не из-за любви. Просто у меня есть вторая комната.

— Ты не имеешь права решать за меня, — сказала Ксения. Голос у неё сел.

— Я не за тебя решаю, — ответила я. — За себя.

— А деньги? Мои двенадцать пятьсот? Мам, у меня правда дети! У меня ипотека!

— Эти двенадцать пятьсот пока комната сдавалась, были твоими. Комната не сдаётся. Денег не будет. Я тебе это говорю в лицо, а не в переписке.

Она постояла ещё. Я видела, как у неё ходят желваки, как она поднимает сумку, поправляет ремень, смотрит на кровать, на решётки на полу и, наконец, на ходунки у стены. На них у ручки висела старая синяя авоська. Из неё торчал край бритвенного футляра. Олег всегда ходил с авоськой, хотя давно можно было с пакетами.

Ксения вышла молча. Дверь закрылась не хлопком, а мягко, на защёлку, и от этого мне стало хуже, чем от крика. Денис ещё минуту стоял со своим ключом, потом опустился на колени и закончил затягивать гайку.

— Я не хотела, чтобы она узнала так, — сказала я.

— Надо было раньше, — ответил он. — Я полмесяца ждал, когда она сама спросит, куда я езжу в обед.

В следующую среду Олега привезли из больницы прямо ко мне. Лифта у нас нет, этаж третий, и Денис с двумя ребятами из своей бригады несли его на табурете, по ступеньке, останавливаясь на площадках. Олег всю дорогу смотрел в потолок. На последней площадке сказал: «Люда, я тебе мешаю». Я сказала: «Мешаешь. Дыши».

Первые недели были тяжёлыми. Переворачивать, кормить с ложки, водить на ходунках до туалета и обратно, ждать, пока он справится сам, и не помогать, потому что он сердился. Приходила соцработница по вторникам и пятницам. Денис привозил продукты по воскресеньям и прикрутил к стене в ванной поручень. Ксения не звонила. Я ей тоже не звонила: думала, что звонить должна она.

Месяц она не приезжала. Потом, на тридцать первое, пришла без звонка в половине восьмого вечера, с контейнером оливье и пакетом мандаринов. Разулась, повесила пальто на тот же крючок, где всегда, и прошла прямо на кухню. Олег сидел за столом, в клетчатой рубашке, которую я выгладила. Она остановилась в дверях, и я поняла, что сейчас им нужно остаться вдвоём.

Я ушла в комнату и закрыла дверь. Они просидели на кухне два часа. Я стояла у раковины в ванной и мыла одну и ту же тарелку при включённой воде, чтобы ничего не слышать. Один раз за стеной что-то упало, наверное, ложка. Потом тихо засмеялась Ксения, коротко, как кашлянула.

О чём они говорили, я не спрашивала и не знаю. Утром первого числа Ксения мыла посуду, а Олег сидел и держал в здоровой руке чашку с её чаем.

С января она приезжает каждую субботу к девяти и везёт отца на массаж в поликлинику на Рахова. Берёт его под правую руку, ходунки несёт Денис. Про двенадцать с половиной тысяч она больше ни разу не заговорила. Сбор Артёма в декабре я оплатила сама, пятнадцать тысяч, и сказала Денису, чтобы не выдумывал. Он не выдумывал.

Во второй комнате теперь стоит кровать, а на подоконнике лежат часы «Слава» с царапиной на стекле. Олег попросил положить их туда, где утром солнце. Каждое утро он поворачивает голову и смотрит на циферблат, сколько осталось до завтрака.

Next story →

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *