Витя мне сто пятьдесят должен был! Ты наследница — отдавай!
Игорь выкрикнул это через мою голову, на весь перрон. Станция Орск в тот вечер была почти пустая: тёмная декабрьская темнота, жёлтые фонари, редкий снег в свете ламп, длинный зелёный поезд, и в каждом вагоне закрыты двери. Ни проводников, ни пассажиров. Только пар из-под колёс и нас трое.
Он нависал надо мной, высокий, в тёмно-серой парке нараспашку, у ног чёрная дорожная сумка. Палец ходил у моего лица туда-сюда, и я видела на нём заусенец. Я не отступила. Стояла в чёрном шерстяном платке и длинном чёрном пальто, руки в перчатках сложила перед собой. Так я стою с конца октября. Когда держишь руки сложенными, не видно, что они трясутся.
За плечом у Игоря стояла Людмила Сергеевна. Свекровь моя, ему мать. Коричневая овчина, вязаная шапка, невысокая, плотная, семьдесят шесть лет. В руке пластиковый пакет с пирожками в фольге. Это она испекла в дорогу. Игорю она всегда печёт в дорогу. Ему пятьдесят два, а он до сих пор уезжает с пирожками.
Вити нет сорок дней. С утра мы были на кладбище, потом дома накрыли стол, потом Игорь сказал, что опаздывает на поезд, и мы с его матерью пошли его провожать. Я не хотела. Свекровь попросила. Она тихо попросила, и я не смогла отказать.
Витя умер двадцать седьмого октября, прямо на смене. Он был сварщиком, работал на стройке здесь, в Орске. Утром обнял меня на кухне, взял бутерброды в фольге, ушёл. Инфаркт. Сорок восемь лет. Позвонил бригадир, и я первые минуты не поняла, о ком он.
Игорь, старший брат, приехал из Оренбурга в ту же ночь. Взял на себя всё: больницу, морг, бумаги. Витины вещи из больницы забирал тоже он. Мне отдал часы и ключи. Куртку в пакете. Телефон, сказал, разбит. Я была как деревянная и благодарила его за каждую мелочь, а он кивал и говорил, что для брата и не такое делают.
Такой он был всегда. Старший, при деньгах, из Оренбурга приезжал на праздники с тортом и новостями о том, кто как живёт. Витя слушал и кивал. В десять лет Игорь отбирал у него лыжи, в сорок говорил, что присмотрит за матерью, раз Витя на работе с утра до ночи. Присматривала за ней я. Но вслух у нас об этом не говорили.
Через два дня на Витину зарплатную карту пришли расчёт и отпускные. Сто восемьдесят шесть тысяч. Я узнала об этом в бухгалтерии стройки: женщина посмотрела на меня виновато и сказала, что деньги ушли двадцать девятого. Карты у меня не было. Витя носил её в кармане куртки, а где держал пин-код, я не знала. Он вообще не любил помнить цифры. Помнил только размеры швов.
— Игорь, карта была в вещах? — спросила я тогда.
— Не было. Наверное, на работе в шкафчике оставил. Или потерял.
Шкафчик бригадир вскрыл при мне. Пустой. В банке мне объяснили, что трогать карту покойного может только наследник со свидетельством, а нотариус выдаёт его через шесть месяцев. Я стала ждать апреля. Куда деваться.
И вот сегодня, за пять минут до отправления, Игорь вдруг сказал мне: «Алин, раз уж ты теперь наследница». Он сказал, что Витя в мае занимал у него сто пятьдесят тысяч на ремонт машины и обещал отдать до осени. Не успел. Я смотрела на его палец и слушала. На слове «наследница» палец дёрнулся.
— Должен был — покажи расписку. Витя всегда их писал.
— Какую ещё расписку?! Между братьями?!
Витя писал расписки на всё. На пять тысяч, которые взял у матери на лекарства. На сто рублей, которые занял у соседки на хлеб и не донёс в тот же день. Синяя тетрадь в клетку лежала у нас на кухне, на полке рядом с хлебницей, и в ней каждый долг был записан его ровными сварщицкими цифрами.
— Тетрадь на кухне, Игорь. Давай вернёмся, посмотрим вместе. Ты там есть?
— Ты её уже подчистила, да? — Он ткнул пальцем ещё ближе. — Я тебе по-родственному говорю!
Над платформой что-то хрипнуло, и женский голос объявил, что поезд на Оренбург отправляется через пять минут. Игорь схватил сумку за ручки, но не поднял. Свекровь всё это время стояла у его плеча и не сказала ни слова. Теперь я увидела, куда она смотрит. Не на меня. И не на сына. На его расстёгнутую парку, на левый внутренний карман. Пальцы на пакете с пирожками у неё побелели.
Свекровь заговорила негромко. Так говорят, когда несут тяжёлое и уже не чувствуют рук.
— Игорь, хватит. Витина карта у тебя. Там его последняя зарплата.
Палец, который только что ходил у моего лица, остался в воздухе. Он не опустился сразу. Игорь застыл с поднятой рукой, как застывают, когда прервали на середине шага.
— Мам, ты что? — Он засмеялся. Смех вышел коротким и сухим. — Ты чего несёшь?
— Я с тобой в банк ходила, — сказала Людмила Сергеевна. — Тридцать первого. У меня ноги мёрзли, ты завёл меня в тамбур, где банкомат. Я стояла рядом, пока ты кнопки жал. Карточку ты держал так, что я прочла. Там написано VIKTOR. Читать я умею, Игорь.
— Мало ли чья карта!
— Твоя синяя. А эта зелёная. Витя её два года в куртке носил, я сама видела.
Я слушала и не чувствовала ног. Я не знала. Правда не знала. Всё это время я думала, что карта потерялась и денег уже нет, и учила себя не злиться на мёртвого мужа за то, что он потерял карточку.
— Сколько? — спросила я.
— Сто восемьдесят шесть, — сказала свекровь. Она не смотрела на меня. — Три дня он по разным банкоматам ходил, по сорок, по шестьдесят, больше не давало. Мне потом тридцать дал. На поминки, говорит, из Витиных. Я ещё спросила, откуда. А он: заначка нашлась.
Я сосчитала в уме. Сто восемьдесят шесть, минус тридцать матери. Сто пятьдесят шесть. А потребовал он с меня сто пятьдесят. Не сто и не двести. Он уже забрал свой «долг» заранее, Витиной же картой, и пришёл за ним во второй раз.
— Он мне был должен! — Игорь заговорил быстро, высоким голосом, какого я у него не слышала. — Я взял своё! Что мне, ждать, пока ты наследство оформишь? Полгода?
— Расписку покажи, — сказала я.
Он открыл рот. Закрыл. На дальнем конце платформы наконец открылась дверь вагона, и в неё выглянула проводница в оранжевой жилетке, посмотрела на часы и опять скрылась.
Людмила Сергеевна убрала пакет с пирожками за спину. Как убирает ребёнок, у которого просят отдать конфету.
— Это я тебе пекла, — сказала она. — Как всегда. Только сегодня ты не возьмёшь.
— Мам…
— До Нового года вернёшь Алине всё. До копейки. Все сто восемьдесят шесть. И мои тридцать тоже. Я поминки на таких деньгах не накрывала.
— Ты при ней мне это говоришь?
— При ней. Она его жена. А ты брат, и это хуже.
Игорь опустил палец. Медленно, будто он вдруг стал тяжёлым. Потом нагнулся, поднял сумку и пошёл к вагону, не оглядываясь. Ни «до свидания», ни «ладно». Он влез по ступенькам, проводница молча посторонилась, дверь закрылась. Поезд тронулся без свистка, и фонари поплыли по его зелёному боку.
Мы остались вдвоём. Свекровь стояла и смотрела вслед, пока последний вагон не ушёл в снег. Потом протянула мне пакет.
— Возьми. Пирожки хорошие. С капустой. Зря пропадать не будут.
Мы дошли до дома пешком, не торопясь. В прихожей я включила свет, и Людмила Сергеевна, не разуваясь, прошла на кухню. Села на Витин стул. Раньше она на него никогда не садилась.
Я поставила чайник и достала синюю тетрадь с полки. Пролистала всю, от первой страницы до последней. Игорь в ней был два раза. «Игорь — 5000 на бензин, вернул». «Игорь — 3000, вернул». И всё. Никаких ста пятидесяти за машину там не было.
Я подвинула тетрадь свекрови. Она долго смотрела на неё, потом закрыла ладонью и сказала:
— Он у меня всегда так. Берёт, а считает, что ему дали.
Мы ели её пирожки до полуночи. Она плакала один раз, коротко, в салфетку, и больше про это не говорила. Я тоже не стала.
Игорь позвонил через четыре дня. Я не взяла трубку. Позвонил матери, мать не взяла тоже. Он писал мне сообщения, где через слово было «семья». Я их не открывала.
Тридцатого декабря вернулась вся сумма: тремя переводами, шестьдесят, шестьдесят и шестьдесят шесть. Людмила Сергеевна заставила. Звонила ему каждый вечер и говорила одно и то же, ровным голосом, без крика, и он сдался на третьей неделе. После этого она не отвечала на его звонки до самой весны. Я не вмешивалась. Это был их разговор.
Часть денег ушла на памятник. Остальное я положила на счёт и не трогаю. Пусть лежит.
Расчётный листок, который мне выдали в бухгалтерии, я сложила вчетверо и положила в карман Витиной рабочей куртки. Куртка висит в прихожей на том же крючке, где висела при нём. Я каждый раз обхожу её справа, чтобы не задеть.

