Половину квартиры Олегу отдашь! Миллион четыреста — и без суда!
Мама привстала и ткнула телефоном в мою сторону прямо через капустный пирог. Чашки звякнули. Голос у неё в такие минуты уходит вверх, и я знаю, что сосед сверху слышит каждое слово. Он слышит их тридцать лет.
Я сидела ровно. Синяя водолазка, на руках ни одного кольца. Своё я сняла в апреле, но светлая полоска на пальце держалась до осени, и сегодня я поймала себя на том, что тру её большим пальцем. Правая рука лежала на прозрачной пластиковой папке. Рука у меня не дрожит: я гравёр на заводе, двенадцать лет веду узор по клинкам, где одна лишняя черта портит всю работу. С этой папкой я пришла из суда. Домой её не отнесла, принесла сюда.
Сегодня в двенадцать десять нас с Олегом развели. Судья зачитала решение за четыре минуты, я засекла. Восемь лет, четыре минуты. В обед позвонила мама: «Приходи вечером, посидим тихо, Артёма позову, ты не одна». Я растрогалась. Это я потом буду вспоминать дольше всего.
Мамина двушка в кирпичной пятиэтажке семидесятых, в Златоусте. Стол раздвижной, на нём вязаная дорожка. Пирог с капустой она испекла утром. Оливье, селёдка под шубой, маринованные грибы, магазинный шоколадный торт, нарезанный заранее. Чайник и чашки с золотой каёмкой, которые достают для гостей. Гость в этот вечер была я. За сетчатой занавеской стоял чёрный ноябрь: в пять уже ночь.
Мой брат Артём, тридцать один год, сидел сбоку в серой толстовке и крутил в пальцах ключи от машины. Он таксует на своей «Ладе» и за мамин стол обычно садится как на смену: съедает всё. Сегодня не взял даже пирога. Ключи вертел по кругу, как будто хотел развинтить.
Наша с Олегом двушка стоит два миллиона восемьсот. Купили в девятнадцатом. Первый взнос, девятьсот тысяч, был мой: бабушкина комната. Мамина мама оставила её мне, тринадцать метров в старой коммуналке у вокзала. Продала за месяц, деньги легли на счёт, со счёта в банк. Остальное мы с Олегом шесть лет платили вдвоём, по двадцать две тысячи в месяц.
Мама на бабушку обиделась. Вслух не говорила, только: «Старуха всегда была с причудами». Комнату, видимо, считала своей.
Олег ушёл в апреле. Сложил спортивную сумку, ключи оставил на тумбочке. В июне пришло письмо от его юриста: половина квартиры, миллион четыреста, выкупить или продавать. Я ответила, что подумаю. Я не думала. У меня была папка с договором на бабушкину комнату и выпиской по счёту. Я ждала суда и не боялась.
Все восемь лет она звала Олега «сынок». При Артёме, при мне, и Артёму от этого слова всегда было неловко. Мама встала на его сторону сразу. Ни разу его не ругала. «Олег хороший мужик, не пил, не бил». «Ему тоже тяжело». Звонила ему первая, «узнать, как он». Я думала, привычка: восемь лет он возил её на рынок и чинил ей кран. А я с четырнадцатого года плачу ей за свет и интернет, и никто не называл меня хорошей.
К осени у мамы появилась одна тема: зубы. Пенсия девятнадцать тысяч, коронки платные, по сорок за зуб. «Ничего, как-нибудь, Артём до врача довезёт». Я переводила ей пятнадцать, она отвечала: «Хватит на один». Про суд мы почти не говорили. До сегодняшнего вечера.
Крик был третьим заходом. Первые два я пропустила мимо ушей. Сначала она вздохнула: «Олег бледный стал, похудел». Потом про двор: «Весь подъезд узнает, что мою дочь с мужем по судам делят. Что скажут?» Потом положила телефон рядом с чашкой экраном вверх. Он светился: ей что-то писали, и она читала, не поднимая глаз. А на третий раз встала.
Я подвинула папку ближе к себе и сказала, не повышая голоса:
— Не отдам. Первый взнос был с бабушкиной комнаты.
— Нашла чем тыкать! — Мама рубанула ладонью по воздуху. — Бабушка твоя в земле давно, а Олегу жить негде! Он у друга на диване спит!
Девятьсот тысяч, мама. Это в договоре, это в выписке, мы сами ездили к нотариусу. Всё это вертелось у меня на языке, но я сказала только: «Это мои деньги». И увидела, как у мамы дёрнулся глаз. Так дёргается человек, у которого спросили о том, о чём он не хотел.
Артём перестал крутить ключи. Положил их на скатерть между селёдкой и пирогом, поднял голову и посмотрел не на меня, а на маму.
Артём сказал это тихо и устало, как говорят в конце смены, когда последний пассажир наконец вышел.
— Он тебе за это сто тысяч обещал, мам. Скажи.
Мама открыла рот. Закрыла. Телефон опустился на скатерть сам, как у человека, который забыл, что держит его в руке. Лицо у неё обмякло, очки на цепочке качнулись и стукнули о пуговицу кардигана.
— Какие сто тысяч? — спросила она. Не меня, брата. — Ты что, Артёмка, с ума сошёл?
— Во вторник, мам. Я тебя к стоматологу возил. Ты Олегу позвонила по громкой, потому что в сумке у тебя трубку не слышно. Я вёл машину. Всё слышно было.
Ключей он по-прежнему не касался, смотрел на них, как на что-то чужое.
— Олег сказал: «Надежда Павловна, уговорите Олю по-хорошему, чтобы без суда. Как подпишет, я вам сто тысяч на зубы. Мне не жалко». Ты ему сказала: «Поговорю». Я подумал, может, не так понял. Неделю думал.
— Не так понял, — сказала мама. — Я хотела, чтобы без этого. Без суда, без позора. Для вас же!
— Сто тысяч, мам, это не «без суда». Это сто тысяч.
Я молчала. Смотрела на мамины руки, на золотую каёмку чашки, на вязаную дорожку. С детства мне говорили не лезть, пока взрослые разговаривают. Вот я и сидела, не лезла. Мне, тридцати семи лет, в день собственного развода нужно было услышать, как это звучит вслух.
— Ты говорила, что на зубы нет, — сказала я наконец. — Я тебе пятнадцать перевела. Ты ответила: «Хватит на один». Надо было сказать, что мало. Я бы нашла ещё.
— У меня гордость есть, — сказала мама.
— Видимо, не на все случаи.
Она заплакала. Негромко: ресницы намокли, поплыла тушь, которую она накрасила ради ужина, и руками она не двигала, чтобы не размазать.
— Я для вас всё, — сказала она. — Я старая. Помру, и не вспомните.
Это был её главный козырь, из тех, что достают на последней сдаче. Я знала его с детства и всё равно почувствовала, как внутри что-то мягко шевельнулось. Артём отвернулся к окну. Значит, и у него.
Телефон на скатерти засветился. На экране было имя: «Олег». Мама дёрнулась, накрыла его ладонью и перевернула экраном вниз. Он завибрировал, и стол мелко задрожал, и чашки на блюдцах зазвенели в такт.
— Ответь, — сказала я. — Включи громкую.
— Ольга…
— Или пусть звонит. Мне всё равно.
Он звонил четыре раза. Никто не шевелился. Пирог остывал.
Потом я открыла папку и достала три листа. Выложила на скатерть поверх вязаной дорожки: договор продажи бабушкиной комнаты, выписку по счёту, договор на квартиру с суммой первого взноса.
— Вот, мам. Девятьсот тысяч. Комната, которую бабушка оставила мне. Я знаю, что ты обиделась. Но это не Олега деньги и не твои зубы.
— Я не из-за комнаты, — сказала мама.
— Из-за комнаты тоже.
Она не стала спорить. Для меня это было ответом.
— Я боялся, что ты сдашься, Оль, — сказал Артём. — Ты на неё всегда сдаёшься.
— Сдавалась, — сказала я. — Сегодня нет.
Пирог мы всё-таки доели. Не от аппетита: оставить еду на столе у нас с детства считалось хуже скандала. Мама к торту не притронулась.
В понедельник я пошла к юристу, во вторник подала встречный иск о разделе. В феврале суд зачёл девятьсот тысяч как деньги от продажи наследства и разделил только то, что мы с Олегом выплатили по ипотеке за шесть лет вдвоём. Олегу присудили четыреста двадцать тысяч вместо миллиона четырёхсот. Остаток кредита остался на мне.
Сто тысяч матери Олег так и не отдал. Артём позвонил ему сам на следующий день, и Олег ответил: «Договор был про подпись». Подписи не случилось, договора как будто и не было. Маме я сказала об этом по телефону, она ответила: «Ну и ладно». Голос был такой, будто речь шла о чужой шубе.
Первые два месяца она мне не звонила. Звонила Артёму и спрашивала, поела ли я. В марте телефон зазвонил в семь утра.
— Оль, Артём на смене. Заберёшь меня из поликлиники? Я на крыльце.
Я приехала через пятнадцать минут. Она сидела на нижней ступеньке в лиловом кардигане, прижимая к груди сумку, и в первый раз за долгое время показалась мне маленькой. Села в машину и ремень пристёгивать не стала.
— Пристегнись, — сказала я.
— Пристегнулась.
Она нащупала пряжку и щёлкнула. Я включила печку. До самого дома мама молчала, а у подъезда сказала, глядя в окно:
— Спасибо, что приехала. Там везде лужи.

