Сын мне ремонт на четыреста тысяч сделал! А ты — ни кисточки!
Людмила Ивановна держала валик, как указку. Кремовая краска стекала по ворсу, и капля сорвалась, упала на плёнку и растеклась кляксой рядом с носком моего сапога. Плёнкой в комнате было накрыто всё: диван, шкаф, сервант с хрусталём, как вещи в камере хранения. Стены в свежей серой штукатурке, у плинтуса рулоны кремовых обоев, два белых ведра, деревянная стремянка в чужих брызгах. Ижевск за голым окном стоял серый, в ноябре он всегда такой, и свет в комнате был такой же: без теней.
Я стояла в верблюжьем пальто, с сумкой на плече и белым конвертом в руке. Обычный почтовый, без окошка. Денис, мой бывший муж, жался у стремянки в серой толстовке под расстёгнутой курткой: сорок лет, щетина, которую он носит последние два года, потому что ему так, видимо, кажется независимее. Смотрел он не на нас. Он смотрел на плёнку.
Два года назад Денис собрал две сумки и ушёл. Не к кому-то: просто сказал, что задыхается. Развелись тихо, без дележа, потому что делить было нечего, кроме нашей Вики, а Вику мы делить не стали. С тех пор Людмила Ивановна всем рассказывает, что я «развелась и забыла нас». Сестре в Сарапул, соседкам, продавщице в магазине у дома. А то, что каждые выходные я привожу к ней Вику, да ещё с пирогом, к делу не относится: слова у неё вообще весомее дел, особенно сказанные вслух и громко.
Её мужа, Николая Петровича, моего свёкра, не стало за год до развода. Он три недели лежал в больнице, и в последний вечер попросил меня остаться в палате одну. Сказал: «Юль, Людку не бросай. Она кричит, а сама гвоздя забить не может». Я пообещала. Мне не пришло в голову, что слово придётся держать уже после развода.
В апреле у неё прорвало трубу. Не её: у соседей сверху лопнул стояк, и вода шла по стенам три часа, пока доехала аварийная бригада. Квартира двухкомнатная, ровесница Людмилы Ивановны, и когда в большой комнате с потолка сошла штукатурка, под ней показалась ржавая арматура и серая плесень. Мне позвонила Вика, не мать: «Мам, у бабушки в комнате дождь, она плачет». Через сорок минут я была там. Потом позвонила Денису. «Юль, у меня нет, — сказал он. — У меня кредит и съём, ты же знаешь».
Бригаду нашла я. Бригадир Ильдар, мужчина основательный, с рулеткой в нагрудном кармане, оценил всё вместе с материалами в четыреста тысяч, и мы договорились о частях, по пятницам. С мая я приезжаю сюда в конце недели: смотрю, что сделано, и отдаю ему конверт. Что лежит в этом конверте и откуда, Людмила Ивановна не знала. Так просил Денис. Один раз за всё время он попросил меня о чём-то по-человечески, и я согласилась.
Всё это время она рассказывала родне про «золотого сына». Денис, мол, всё оплатил, всё организовал, по стройке ходит, как хозяин. Сестра из Сарапула позвонила мне даже на Викин день рождения и сказала: «Вот хоть у тебя муж был, Юль, а Людкин-то сын — золото». Я ответила: «Повезло ей». Больше ничего я за эти полгода никому не отвечала.
Сегодня пятница. Ильдар вышел к машине за ведром, а я осталась в комнате с конвертом посмотреть, что за неделю наклеили. Людмила Ивановна вышла из кухни без звука: в тапках по плёнке не слышно. Оказывается, она позвонила Денису в обед: приезжай, посмотри на эту барыню, опять пришла. Он приехал в пять, прямо с работы, и вошёл как раз тогда, когда мать уже стояла с валиком.
— Ходишь! — Плёнка шуршала под её тапками. — Каждую пятницу! Думаешь, я не вижу? Высматриваешь, где что, чтоб на Вику долю прописать! Юлия, я вас сюда не звала!
Я не стала ни возражать, ни оправдываться. Я знала, что она кричит не от злости. Она боится. Квартира у неё одна, сын один, а внучка уже умеет говорить «моя комната», когда приходит.
— Ни кисточки. Тут вы правы, Людмила Ивановна.
Я сказала это спокойно и убрала конверт в сумку. Не спеша, до конца застегнула молнию.
Людмила Ивановна растерялась. Ей нужна была ссора, а ей согласились. Она открыла рот, закрыла и обернулась к сыну за подмогой.
— Денис! Что ты стоишь, как неродной? Скажи ей сам! Скажи, чьими руками всё здесь сделано! А я посмотрю на эту барыню!
Он не ответил сразу. Я знаю эту паузу. Двенадцать лет брака я слышала, как он пользуется ею, когда надо выбирать между правдой и мамой. Сегодня она была длиннее обычной. С валика упала ещё одна капля, и я услышала, как она ударилась о плёнку.
Сказал он это не мне и даже не матери. Сказал стене, свежей штукатурке рядом со стремянкой, и голос у него был такой, будто он читает по слогам.
— Ремонт — её деньги, мам. Я тебе врал.
Людмила Ивановна не рассердилась. Сначала она улыбнулась. Так улыбаются, когда ребёнок сморозил глупость при гостях.
— Что ты врал, Дениска? Не выдумывай. — Она повернулась ко мне, и улыбка осталась на губах без глаз. — Это она тебя заставила. Чтоб при мне героиней стоять.
— Никто меня не заставлял, мам. — Денис наконец поднял голову. — Четыреста тысяч. Все до рубля. Договор с бригадой на ней, материалы она выбирала, плитку в ванную тоже. Я по субботам мешки таскал и мусор выносил. Больше за эти полгода я ничего не сделал.
— Мусор, — повторила Людмила Ивановна, будто ей назвали слово на чужом языке.
Я молчала. Эту минуту я ждала два года и представляла по-разному: то он кричит, то я. Оказалось, что в ней пахнет клеем и слышно, как где-то в трубах ходит вода.
В дверь стукнули ногой. Вежливо, два раза, потому что руки были заняты: Ильдар вернулся с третьим ведром краски. Он остановился на пороге, понял, что тут происходит, и сделал то, что делают все бригадиры в такие минуты: хотел уйти.
— Ильдар, — сказала Людмила Ивановна. Голос у неё стал странный, высокий. — Вы скажите. Кто вам платит?
Он посмотрел на меня. Я кивнула.
— Юлия платит, Людмила Ивановна. По пятницам. Договор на ней. Я вам не говорил, меня просили. — Он поставил ведро на пол, аккуратно, чтобы не брызнуло. — А Денис мешки таскал, это правда. Что правда, то правда.
Людмила Ивановна села. Не на стул: стулья стояли под плёнкой. Она села на нижнюю ступеньку стремянки, ту, что в краске, в тёмной юбке, и не заметила. Валик в её руке опустился, потом она положила его на край ведра, и на ладони осталось кремовое пятно.
— Зачем? — спросила она сына. Не меня. Про меня она в этот вечер не спросила ничего.
— Ты по телефону плакала. Я с планёрки вышел, в коридоре стоял. Ты сказала: «Дениска, у меня крыша течёт». Я сказал: сделаю. А у меня сорок тысяч до зарплаты и кредит за машину, и квартира съёмная. Я не знал, как сказать, что не сделаю.
— Мог сказать.
— Мог. — Он помолчал. — Ты потом полгода говорила бы тёте Тоне, что я пожалел для тебя денег на потолок. Я слышал, как ты говоришь про Юлю.
Это было правдой, и все трое мы это знали. Людмила Ивановна не возразила.
— И я пошёл к ней. Ночью, во двор. Попросил: не говори маме.
Я не стала спрашивать, зачем. Я знала. Ему легче было выглядеть золотым в маминых рассказах, чем обычным в моих. Я согласилась не ради него.
— А ты-то что? — Людмила Ивановна впервые посмотрела прямо на меня, снизу вверх, со ступеньки. — Святая, что ли? Чего добиваешься? Чтобы я тебе в ножки?
— Мне ничего не надо, Людмила Ивановна.
— Тогда зачем платила?
Я ответила одной фразой и ничего не добавила.
— Николай Петрович просил вас не бросать. Я не бросила.
Она смотрела на меня долго. Подбородок у неё задрожал, потом перестал. Она отвернулась к голому окну, к серому свету, и больше за весь вечер не сказала ни слова. Ни мне, ни Денису.
Конверт я отдала Ильдару на лестнице. Там было ровно то, что нужно на эту неделю. Он взял, не пересчитывая, и сказал тихо: «Извините, что так вышло». Я ответила, что он ни при чём. Деньги были мои: у меня лежали накопления на машину, до апреля. Машина подождёт. А остальное шло из зарплаты, по частям.
Денис вышел следом, во двор, в расстёгнутой куртке, хотя на улице было минус пять. Мялся.
— Юль, я…
— Не мне, Денис.
— Она меня теперь на порог не пустит.
— Не пустит.
— И что мне делать?
— Разбираться самому. Это твоё. — Я открыла машину. — Вике я скажу, что вы с бабушкой поссорились из-за обоев. Остальное расскажешь ей сам, когда она спросит.
Через неделю, во вторник вечером, зазвонил телефон. Людмила Ивановна. За два года она впервые позвонила сама, без Вики.
— Юля. Привези Вику в субботу. Обои клеить некому. Руки у бригады не из того места.
— Хорошо, — сказала я.
— Бригадира не ругай, он хороший. Это я так.
И повесила трубку. Спасибо она не сказала. Я бы удивилась, если бы сказала.
Денису она не открывала до самого Нового года. Приходил он трижды. Она открывала на цепочку, брала у него то, что он принёс: пакет с мандаринами, суп из кулинарии, коробку конфет, и закрывала дверь. Вика мне потом рассказывала: «Папа стоит на площадке, как будто его к директору вызвали, а бабушка за дверью дышит». Вика всё это пересказывала без осуждения, как погоду.
В субботу мы клеили обои втроём, до темноты. Вика мазала клеем обратную сторону, я вела полотнище по стене от потолка, Людмила Ивановна стояла на стремянке и разглаживала швы тряпкой, ругаясь на пузыри. На плёнку, которая всё ещё лежала на полу, Вика уронила банку клея, и впервые никто не закричал.
Уже к вечеру, когда последняя полоса встала по уровню, Людмила Ивановна слезла со стремянки и подала мне малярную кисть, широкую, жёсткую, с засохшим по краю кремовым пятнышком.
— Держи. Хоть одну.
— Я клей не люблю.
— А кто любит. — Она отвернулась, расправляя угол. — Подклей над плинтусом.
Я взяла.
К Новому году комната была готова. Над диваном висит Викин рисунок «бабушкин новый дом»: дом с трубой, дым закорючкой, жёлтое окно, у калитки три человека, большая, средняя и маленькая. Папу она не нарисовала. Я не спрашивала. Людмила Ивановна повесила рисунок по самой середине стены, и рядом с ним до сих пор ничего нет.

