Ты у Ксюхи всю зарплату забираешь! Двадцать пять тысяч!
Поезд из Рубцовска приходит в Барнаул в шесть сорок. В семь с небольшим моя дочь уже стояла посреди комнаты в расстёгнутом пуховике и сбрасывала дорожную сумку на диван, а с дивана съехал мой плед. Тот, крючком, из разноцветных квадратов, я вязала его позапрошлой зимой по вечерам. Звонить в дверь Наталья не стала. Ключ у неё свой: эту комнату нам с мужем дали на швейной фабрике, когда ей было шесть, и выросла она на этом диване, под этим ковром на стене.
Ей сорок четыре. Волосы осветлённые, каре, под чёрным пуховиком красный свитер, в нём она ходит на все семейные разговоры. И палец. Палец у Натальи живёт отдельно от неё: вылетает вперёд раньше, чем она откроет рот.
— Мне люди написали! — Палец остановился в двух шагах от моих очков. — Что она у тебя в кафе до ночи горбатится, а ты у неё всё до рубля отбираешь! Я полгода гадаю, почему у девки ни на зимние сапоги, ни на нормальный телефон! Мать семь тысяч каждый месяц переводит, а она на одной гречке!
Я стояла у батареи, спиной к окну, и не сдвинулась, даже когда палец дотянулся почти до очков. Есть вещи, от которых в этой комнате отходить нельзя. Я не потому упрямая, хотя и это правда.
Ксюша вошла следом, на секунду позже матери, и осталась в дверях. Чёрный фартук поверх белой рубашки, куртка перекинута через руку, хвост стянут так, что у висков блестит кожа. Смена у неё с двух до десяти, перерыв сорок минут, и каждый день в этот перерыв она бежит домой: три остановки туда, три обратно, на автобусе, который ходит как ему вздумается. Сегодня успела как раз к началу. Мать её не заметила. Наталья не оборачивается, пока не выговорится, это у неё с детства.
Надо понимать, как Наталья растила Ксюшу. Муж ушёл от неё, когда девочке было шесть, и с тех пор дочь у неё как смета: каждая копейка расписана. Звонит в половине девятого вечера, каждый день, по видеосвязи. Чек за проезд, в мессенджер. Чек за хлеб, туда же. «Ксения, покажи кошелёк». Сначала я думала, что это любовь. Потом решила, что страх. Теперь думаю, что и то и другое сразу, и где что, уже не разобрать.
Два года назад Ксюша уехала в Барнаул учиться в колледже, и Наталья сама решила, где ей жить: у бабушки, «под присмотром». Присмотр шёл по видеосвязи. А с апреля Ксюша показывала матери в телефоне одно лицо. Плечи, потолок, кусок стены. «Камера слабая, мам». Наталья верила. Или делала вид: ей важно было, чтобы дочь вышла на связь в половине девятого, а что у неё за спиной, это уже вторично.
В апреле Ксюша пришла ко мне на кухню, села на табурет и сказала: «Бабуль, мне надо тебе кое-что рассказать. Только маме ни слова». Я пообещала. Дочери я за сорок четыре года врала, может, трижды, и каждый раз по пустякам. Тут пообещала и за полгода ни разу не оговорилась. Даже когда Наталья в воскресенье спрашивала: «Мам, что у тебя голос такой уставший?» — а я отвечала: «Давление».
Зарплату Ксюша приносит мне в тот день, когда её выдают. Двадцать пять тысяч, до рубля. Две-три сотни я оставляю ей на проезд и обед, остальное беру. Расписываю в тетрадь, в клеточку: слева приход, справа расход. Справа всегда ровно столько, сколько слева, и ещё сверху мои, из пенсии, которые в тетрадь я не пишу, потому что нечего их туда писать.
— Забираю. И трачу. До копейки.
Так я ей и ответила, ровно, держась за батарею, а батарея в тот вечер была горячая.
Наталья ждала оправданий. Она ехала скандалить с воровкой, у которой припасены слёзы и «ты меня не так поняла», а воровка кивнула и подтвердила, как подтверждают номер дома. Палец застыл в воздухе. Рот открылся и закрылся.
— То есть как это — трачу? — Она захлебнулась. — На что трачешь? У тебя пенсия! Я тебе на лекарства переводила!
— Переводила. Я не просила.
— Покажи тетрадь! Я двадцать лет на складе с накладными, меня не проведёшь, я каждую графу пойму!
— Не покажу. Не потому что там воровство. Покажу, когда она разрешит.
— Кто разрешит? Ксюха?
Я промолчала. Это была ошибка: молчание Наталья читает лучше любых слов. Она наконец повернула голову к двери.
Ксюша стояла так же, как стояла. Только куртку, которую держала на руке, положила на пол. На ковёр, у самых своих ботинок. Как кладут вещь, когда надо освободить обе руки и сказать то, что репетировала полгода.
Я знала, что она скажет. Я бы дорого дала, чтобы это прозвучало иначе: не в фартуке, не стоя, не перед матерью, которая приехала совсем за другим.
Сказала она это не матери. Сказала батарее: смотрела только на неё и больше ни на что в комнате.
— У меня дочка, мам. Бабушка с ней, пока я на смене.
Наталья сперва не поняла. Лицо у неё осталось прежним, кричащим, только крик из него ушёл, и выпускать стало нечего. Потом она посмотрела туда, куда смотрела Ксюша. На трубе, на самой батарее, на спинке стула рядом сушились ползунки. Бледно-розовые, жёлтые, один в зелёный горошек. Носочки размером с мой мизинец. Я развесила их в шесть вечера: к ночи им надо быть сухими, а наша батарея тянет вполсилы.
— Чья? — Наталья спросила глупо, в полный голос, как спрашивают цену на рынке. — Чьи это вещи?
— Даши, — сказала Ксюша. — Ей пять месяцев.
И за кухонной дверью заплакали. Дверь я весной обила с изнанки старым одеялом, чтобы не дуло, и плач из-за неё шёл глухой, тонкий, неуверенный, как скрип половицы. Потом громче. Даша спала в кухне, в корзине у плиты, там теплее. Всё время, пока её бабушка орала в двух шагах, за стеной, она спала. Спокойная. Не в нашу породу.
Ксюша пошла на звук. Наталья осталась стоять посреди комнаты с поднятым пальцем, и в какой-то момент заметила, что палец всё ещё поднят, и опустила его, как опускают зонтик в помещении. Потом пошла следом, не снимая пуховика. Я за ними.
Даша лежала красная, сердитая, с кулаком во рту. Родилась она в июне, тринадцатого, три четыреста пятьдесят, теперь шесть с лишним, и щёки у неё такие, что хочется сказать «тьфу-тьфу». Ксюша взяла её на руки одним движением, без подготовки, как берут сумку, с которой ходят каждый день.
— Когда? — спросила Наталья. Голос у неё был чужой, ровный.
— В июне.
— Чья?
— Был один. Уехал, когда узнал. Номер сменил. — Ксюша покачивала Дашу, не глядя на неё. — Мам, я не хотела тебе по видео. Не хотела, чтобы ты увидела её через экран.
Наталья помолчала. Потом повернулась ко мне.
— Ты знала.
— С апреля.
— Полгода. Я с тобой по воскресеньям разговаривала. Полгода по воскресеньям.
— Разговаривала. Ты всё про давление спрашивала.
— Бабушка не виновата, — вмешалась Ксюша. — Это я попросила.
— Ты попросила, — сказала Наталья ровно, и ровно было хуже, чем когда она кричала. — Конечно.
— Мам, ты мне говорила: принесёшь в подоле — домой не возвращайся. Я тебя послушалась. Я не вернулась. Я к бабушке пошла.
Эту фразу Наталья взяла у меня. Это я ей говорила, когда ей было шестнадцать и она приходила в час ночи с чужой курткой на плечах. Двадцать восемь лет я считала это воспитанием. И вот слова вернулись ко мне из Ксюшиного рта, в моей кухне, над головой правнучки, и я стояла у плиты и слушала, как они на самом деле звучат.
Наталья вернулась в комнату и села на диван. Не на стул: на самый край, на мой плед, прямо в пуховике, с дорожной сумкой у ног. Пуховик она так и не сняла. Сидела и смотрела на батарею, на ползунки с горошком.
— Мне на смену, — сказала Ксюша от двери. Было без двадцати восемь, она уже опаздывала на полчаса. — Мам, я должна… Если я сегодня не выйду, мне…
— Иди, — сказала Наталья, не поворачивая головы.
Ксюша отдала Дашу мне. Не матери, мне: Наталья это заметила, я видела, как у неё дёрнулась скула. Ксюша поцеловала дочь в макушку, потом быстро, не глядя, чмокнула Наталью в щёку, в холодный пуховик, и вышла. Куртку подобрала с пола на ходу.
В дверь почти сразу постучали. Валя с первого этажа, в халате и с ложкой в руке:
— Тамара Николаевна, вы там живы? Кричали на весь подъезд.
— Живы, Валя. Дочь приехала.
— А-а, — сказала Валя таким голосом, будто это всё объясняло, и ушла вниз.
Мы остались втроём: я, Наталья на диване и Даша у меня на плече. Мне шестьдесят семь, у меня спина, а Даша уже тяжёлая. Наталья смотрела на неё и не просила. Я не предлагала. Минут десять мы так сидели.
— Покажи тетрадь, — сказала она наконец. Устало, без пальца.
— Ксюша разрешила. Вон она, у герани.
Тетрадь Наталья читала стоя у окна, всё в том же пуховике, поднеся близко к глазам: очки остались в сумке. Читала долго, как накладные, от начала и до конца, водя пальцем по строчкам. Палец наконец делал то, для чего создан. «Смесь, 940». «Подгузники, 1 120». «Детский крем». «Педиатр, платно, 1 800». «Почему платно?» — «В бесплатную очередь на три недели, а у неё была сыпь». «Порошок детский». Справа, до самого конца месяца, всё сходилось до рубля.
— Двадцать пять тысяч, — сказала она.
— Не хватает. Я с пенсии докладываю.
— Почему ты мне не сказала? — Это была не обида. Она спрашивала как человек, который правда хочет знать.
— Потому что ты бы приехала. И сделала то, что сделала сегодня. А ей тогда до родов оставалось два месяца.
Наталья закрыла тетрадь и положила обратно на подоконник, к герани. Осторожно, как кладут чужое.
Ксюша вернулась в начале одиннадцатого, серая, с гудящими ногами. Наталья всё ещё сидела в пуховике, хотя я трижды звала её раздеться: батарея работала, пуховик изнутри был мокрый. А на пуховике, как на подушке, спала Даша. Раскинула руки, рот приоткрыт. Я не знаю, как Наталья её забрала: я в эти минуты стирала в ванной.
Ксюша встала в дверях, там же, где днём, и тихо спросила: «Мам?»
— Тише, — шёпотом ответила Наталья. — Только заснула.
Ночью, в третьем часу, Даша заплакала. Ксюша спала мёртвым сном: два месяца до этого она не спала больше трёх часов подряд. Я лежала на раскладушке у окна и не спала. Наталья встала сама. Скрипнул диван, потом босые ноги по линолеуму, потом шаги у кухонной двери. Она принесла Дашу в комнату и ходила с ней от окна к двери и обратно, и приговаривала что-то без слов, тот мотив, что напевала Ксюше, когда та была маленькой. Я думала, она давно забыла.
На неделю она осталась. Позвонила на склад и взяла отпуск за свой счёт тем голосом, каким раньше сообщала о выговорах. Вываривала пелёнки в моей эмалированной кастрюле, и я впервые за сорок лет не сказала ни слова про кастрюлю. Научилась купать Дашу: рука под затылок, как показывала Ксюша, и ругала себя шёпотом, когда вода плескала на пол. Три ночи подряд Ксюша спала до утра. А на четвёртое утро проснулась от слишком большой тишины, кинулась к корзине, а Даша лежала и смотрела на Наталью, которая стояла над ней с чайной ложкой воды и не знала, что с ней делать.
Про колледж они говорили на пятый день, на кухне, вполголоса. Академический отпуск Ксюша оформила в июне, на год. Наталья выслушала и сказала: «В сентябре вернёшься. Дашу найдём куда пристроить, я узнаю». Тоном, каким раньше давала указания. Но Ксюша на этот раз не стала спорить, а улыбнулась, и я видела, чего эта улыбка стоила им обеим.
Про деньги Наталья не сказала ничего. Ни про двадцать пять тысяч, ни про свои семь. В последний вечер, когда сумка уже стояла у двери, она сказала мне в коридоре: «Борщ у тебя пересолен». Я посмотрела на неё. Она так извиняется. Сорок четыре года.
— Знаю, — сказала я.
Уехала она утренним поездом. Рубцовск встретил её складом, накладными и женщинами из бухгалтерии, которым она ничего не рассказала. А первого числа на карту Ксюши пришло пятнадцать тысяч. Без подписи, поле для сообщения пустое. И следующего первого тоже. Наталья ни разу не позвонила сказать, что отправила, а Ксюша ни разу не позвонила поблагодарить. Зато в половине девятого они по-прежнему на связи, только Ксюша теперь показывает камерой всю комнату, и Дашу, и батарею с ползунками. Наталья спрашивает уже не про чеки. Про зубки.
На Новый год она приехала с коляской. Тридцатого, вечерним поездом. Я встречала внизу и увидела, как она вытаскивает её из вагона: огромную, серую, на больших колёсах, в картонной упаковке, перевязанной бельевой верёвкой. Всю дорогу из Рубцовска везла в тамбуре, потому что в купе не помещалась, и проводница, сказала Наталья, попалась женщина понимающая.
В дверь подъезда коляска прошла с третьей попытки, боком, обдирая упаковку. В нашу прихожую не прошла вообще. Мы стояли на лестнице втроём, и Наталья, красная, в том самом пуховике, дёргала её за ручку.
— Она складывается, — сказала я.
— Знаю, что складывается. Только не знаю, как.
Ксюша вышла с Дашей на руках, молча нажала на что-то сбоку, и коляска сложилась, как книга. Даша посмотрела на бабушку и засмеялась.
— У неё мой нос, — сказала Наталья.
— Твой, — сказала я. — Куда деваться.

