Отцовский сервис продала?! Миллион восемьсот — половина моя!
Лёша хлопнул синей пластиковой папкой по скатерти так, что подпрыгнула вилка и из банки с белыми хризантемами плеснуло водой. Он навис над столом, прямо над моим наполеоном, из которого мы успели съесть всего один кусок. Пальцы у него были тёмные от мазута, как всегда, сколько бы он ни тёр их порошком. Чёрная кожанка пахла дождём и гаражом.
Я сидела на своём месте, руки лежали на скатерти, и я их не убирала, потому что знала: если уберу, они задрожат. На диване остались пакеты с подарками, на столе пирожки с капустой и остатки сушёной тарани. За окном дождь размазывал по стеклу огни. В декабре Ростов-на-Дону серый и мокрый. А в серванте была открыта нижняя дверца: Лёша только что достал оттуда то, что лежало в синей папке.
Юля, его жена, стояла в дверях комнаты и вертела в пальцах ключ от новой машины. Весь вечер вертела. Я думала, она нервничает.
Меня зовут Катя, мне сорок три, я главный бухгалтер в строительной фирме. Лёше тридцать девять. Мы выросли в этой квартире, а сервис у отца появился в две тысячи четырнадцатом: два бокса, подъёмник, жестяная вывеска, которую он красил сам. Открыл он его на меня, потому что у меня диплом и налоговая меня знала, а Лёша «горячий, ему бумаги не доверишь». Лёша работал мастером. Хорошим: у него золотые руки, он на слух определяет, что стучит в подвеске.
Весной двадцать четвёртого отец умер. Ему было семьдесят один, сердце. Через сорок дней к боксам приехали два таксиста и просто сидели в машине, потому что не знали, к кому теперь идти. Это были папины клиенты, не вывески: старики, таксисты, водители «Газелей». Все их телефоны лежали в отцовской тетради в клетку, которую он вёл двадцать лет. После похорон тетрадь пропала. Я решила, что её вынесли вместе с хламом.
С лета клиенты начали пропадать. Не разом, по одному. Звонишь, а тебе: «Спасибо, пока не нужно». Приехал раз, второй, и всё. Я думала: возраст, кто-то уехал к детям, кто-то продал машину. Выручка падала каждый месяц, а аренда боксов, зарплата обоим мастерам, налоги и свет никуда не девались. Последний год я закрывала дыры из своего кармана: двадцать, тридцать, пятьдесят тысяч в месяц. Набежало триста восемьдесят. Я никому не говорила. Лёше тоже.
В ноябре хозяин соседних боксов предложил выкупить дело: миллион восемьсот с оборудованием, подъёмником и договором аренды. Три ночи я просидела с калькулятором и согласилась. Не ради денег. Мне стало невозможно каждое утро открывать ворота и смотреть на пустой подъёмник. Что делать с этими деньгами, я ещё не решила и хотела поговорить с Лёшей после именин. Не за столом. Не в такой день.
Я тянула и дотянула. В понедельник новый хозяин пришёл замерять боксы и спросил Лёшу при всех: «А ты остаёшься или как?» Лёша промолчал, поехал домой и молчал ещё три дня. А сегодня пришёл ко мне на именины с огромным букетом белых хризантем и поцеловал в щёку.
Весь вечер он просидел за столом, ел пирожки, шутил с моими подругами и хвалил наполеон. Когда последняя гостья ушла и в прихожей щёлкнул замок, он встал, подошёл к серванту, открыл нижнее отделение, где с папиных времён лежат все наши бумаги, и достал синюю папку. Я не успела подняться.
Дальше был крик. Про папу, который всегда говорил «пополам». Про то, что я, пока он ковырялся в чужих моторах, «присвоила отцовское дело».
Папа действительно говорил «пополам». Один раз, весной двадцать четвёртого, в больнице, когда ещё мог говорить. Но в бумагах стояло моё имя, и так хотел он сам. Я предлагала Лёше оформить долю ещё летом после похорон. Он отмахнулся: «Мне твои бумажки не нужны, я руками работаю». Я запомнила это слово в слово.
Я посмотрела на брата и ответила тихо, не двигая рук:
— Продала. Сервис на мне. Год в минус работал.
— Не надо мне вот этого! — Он ткнул папкой в воздух. — Я там каждый день стоял!
— Лёш, у меня все выписки. Триста восемьдесят тысяч. Могу показать.
Он не потянулся к выпискам. Я заметила это и тогда не поняла. Он только глянул в окно, потом на потолок, потом снова на меня, и скулы у него ходили.
За его спиной тихо щёлкнул брелок: один раз, как кнопка ручки. Лёша дёрнул плечом и не обернулся. В тёмном стекле, расчерченном дождём, я увидела отражение Юли. Прямая, с кулаком у груди, и ключ в кулаке торчит краем наружу.
Юля шагнула вперёд, и под её ногой скрипнул паркет. Потом ещё шаг, и она встала у него за спиной.
Она открыла рот.
— Лёш, хватит. Ты ж её клиентов к себе в гараж водил.
Юля сказала это без злости, ровно, как человек, который два года носил слова за щекой и наконец положил их на стол.
Лёша не повернулся. Он держал папку обеими руками у груди, как школьник тетрадь, и смотрел на меня.
— Каких клиентов? — спросил он. Не у неё. У меня.
— Папиных, — сказала Юля. — Дядю Гену с зелёной «Газелью». Таксистов из третьего микрорайона. Всех, кто в тетради. Она у тебя, Лёш, с сорокового дня. Ты её из бокса унёс «на память».
У меня пересохло во рту. Тетрадь в клетку, которую я искала по всем ящикам. Я даже на кладбище как-то подумала: может, папа положил её с собой.
— С лета двадцать четвёртого, — продолжала Юля. — Звонят в сервис, трубку берёт он, он же мастер, у него вся запись. Говорит: «Записи нет, сервис на перестройке, давай ко мне, у меня гараж в кооперативе у железки, сделаю дешевле и без очереди». Сначала один в неделю. Потом по пять. Потом они уже сами ехали к нему и про сервис забыли.
— Замолчи, — сказал Лёша. Негромко. Это было хуже крика.
— Нет. — Она впервые за вечер подняла голос. — Я в твоих карманах пятитысячные находила, когда спецовку стирала. Ты складывал в банку из-под кофе на антресоли. Весной ты на эти деньги взял машину. Белую, за семьсот восемьдесят тысяч, наличными. Дома сказал: «Копил на халтурах». Халтуры — это твоя сестра, Кать. Твоя сестра и твой отец.
Я смотрела на брата и искала на его лице хоть что-нибудь: злость, смех, «ты с ума сошла». Ничего. Он покраснел до ушей и вдруг очень внимательно стал разглядывать синюю папку, будто ответ был написан на ней.
— Лёш, это правда?
— Сервис всё равно умирал, — сказал он. — После папы он не жил. Я что, виноват, что у людей машины ломаются, а им надо дёшево?
— Они сами к тебе пришли? — спросила я. — Или ты дяде Гене позвонил?
Он молчал. Это тоже был ответ.
— Я в минус работала, — сказала я. — Я твою зарплату платила, Лёш. Сорок пять тысяч в месяц, из своих. Ты брал у меня конверт в боксе, а вечером ехал в гараж и чинил тем, кого я ждала в боксе.
— Ты не говорила!
— А ты не спрашивал.
Папка выскользнула у него из рук и упала на ковёр. Листы разъехались. Он не нагнулся.
— Половину хотел? — сказала я. — Давай половину. С тебя сто девяносто тысяч.
Он схватил с вешалки куртку, хотя на нём была кожанка, потом бросил и вышел в чём был. Дверь хлопнула так, что в серванте звякнули рюмки. Через пролёт лестницы стукнула вторая дверь, подъездная. Потом всё стихло, и стало слышно дождь.
Юля осталась стоять посреди комнаты с ключом. Я заметила, что кулак у неё побелел, и она всё ещё сжимает его.
— Прости, Кать, — сказала она. — Я два года ждала, что он сам тебе скажет. Он говорил: «Ещё немного, подкоплю на гараж побольше». А я молчала. Потому что муж.
— Иди за ним, — ответила я. — На улице дождь.
Она ушла. Я собрала листы с ковра, сложила в папку и убрала на место, в нижнее отделение серванта. Потом закрыла открытую дверцу. Просто чтобы чем-то занять руки.
Хризантемы стояли на столе в банке. Белые, крупные, пахли осенью. Я выбросила их утром.
На следующий день я нашла дядю Гену через диспетчерскую. Он ответил с третьего гудка: «Катюш, а я думал, вы закрылись. Лёшка сказал, после Сергея сервис не потянет, а он нас всех к себе пристроит. Хороший парень, только без чека». Я поблагодарила и положила трубку. Позвонила ещё двоим из тех, чьи номера помнила. Мне ответили то же самое, слово в слово.
Лёша не звонил до самого Нового года. Я тоже. Один раз набрала номер и сбросила.
Через неделю после именин, вечером, в дверь позвонили. На пороге стояла Юля, с мокрым зонтом и белым конвертом в руке.
— Сто пятьдесят тысяч. — Она протянула мне конверт. — Это за запчасти, что он таскал из сервиса. Я посчитала по его же записям. Остальное он не отдаст. А я за него не могу.
— Не надо, — сказала я.
— Надо. Иначе я не смогу тебе в глаза смотреть.
Я взяла. Мы постояли в прихожей. Она не вошла, а я не позвала, хотя чайник стоял горячий. Через десять минут она ушла вниз по лестнице, и зонт оставлял на ступеньках тёмные капли.
Ключи от боксов я отдала новому хозяину в декабре, в последний день перед сменой замка. В ящике рабочего стола нашла отцовскую кепку: серую, промасленную, с вытертым козырьком. Её не убирал никто. Она лежала там, где папа всегда оставлял её на ночь.
Сейчас она висит у меня в прихожей на крючке над обувью. Козырёк ещё пахнет бензином, хотя в боксе её не носили больше двух лет. Проходя мимо, я иногда поправляю его двумя пальцами, чтобы висел ровно.

