Бери шестьсот и не выдумывай! Коттедж за миллион двести ушёл!
Сергей крикнул это так, что голос отскочил от голых стен. Он стоял посреди гостиной в чёрной кожаной куртке, широкий, с коротким серым ёжиком, и тянул ко мне на вытянутой руке толстый белый конверт. Так суют деньги таксисту, с которым не хотят разговаривать.
Я стояла напротив с пустой картонной коробкой в обеих руках. Приехала за мамиными вещами: за скатертью с васильками и тёркой с деревянной ручкой. Теперь она казалась мне детским ведёрком.
Дом был уже не наш. На стенах светлые квадраты там, где пятнадцать лет висели мамины фотографии и папина грамота, а вокруг обои выцвели до цвета топлёного молока. Ковёр скатан в рулон и прислонён к стене. Камин холодный. Отец клал его сам, из красного кирпича, летом девяносто восьмого, и в нём всегда что-нибудь потрескивало. Окно во всю стену смотрело на заснеженные сосны, и белый зимний свет лежал на полу ровно, без теней.
Его сын Артём стоял на полпути к двери с железным ящиком для инструментов. Двадцать лет, длинный, худой, чёрная толстовка под расстёгнутой парки. Отец с восьми утра гонял его таскать коробки, и Артём таскал молча. Сейчас он остановился посреди комнаты и смотрел не на конверт, а на меня.
Меня зовут Елена, мне сорок семь. Я живу в Казани и считаю чужие деньги в строительной конторе, так что считать умею. Сергей старше меня на пять лет. Коттедж в Дубровке отец строил три года, с девяносто пятого, по выходным и в отпуск: красный кирпич, камин, второй этаж. Мама умерла в марте. По завещанию дом достался нам пополам, мне и брату.
После похорон Сергей сказал: «Лен, ты в городе, у тебя работа, давай я займусь продажей, я же рядом». Я согласилась. Он всегда оказывался рядом, когда можно было что-то взять на себя, а потом сказать, что взял. Когда умер отец, он забрал отцовскую «Ниву»: «Тебе она всё равно не нужна». Когда мама последние два года не вставала, сиделку наняла я, двадцать две тысячи в месяц, и платила сама. Сергей присылал пять тысяч на лекарства. Не каждый месяц.
В октябре мне сделали операцию на позвоночнике. Две недели в палате, потом корсет и разрешение сидеть не дольше сорока минут. Сергей приехал на третий день с апельсинами и женщиной-нотариусом в сером пальто. Сказал: «Лен, ты лежи, не нервничай, я всё сам, подпиши вот тут, чтоб мне не мотаться к тебе каждый раз». Я подписала доверенность на продажу, лёжа, подложив под бумагу книжку. Рука дрожала, подпись вышла кривая. Нотариус заверила и ушла, не поднимая глаз. Тогда мне это показалось вежливостью.
Потом он звонил раз в неделю. «Покупателей нет». «Один дядька торгуется». Я лежала и от нечего делать листала объявления по Дубровке. Дома хуже нашего, без камина и без второго этажа, стояли по два с лишним. Сергею я об этом не сказала. Мне нельзя было нервничать, так он сам повторял.
В ноябре он позвонил и сказал: «Всё, продал. Миллион двести, ты вообще радуйся, ещё чуть, и не взяли бы вовсе». Договора я не видела. Он сказал, что оригинал забрали покупатели, а мне привезёт копию. Не привёз. Соседка через два участка написала мне, что в ноябре к дому два раза подъезжал чёрный джип, смотрели долго, фотографировали каждую комнату.
Сегодня я приехала в Дубровку к десяти. Сергей встретил на крыльце, не обнял. «Бери, что надо, через час за ключами приедут». На столбе крыльца висел мамин латунный термометр, показывал минус одиннадцать. Я посмотрела на него и пошла по комнатам. Всё, что мне было нужно, поместилось в треть коробки. Когда вернулась в гостиную, он уже стоял с конвертом.
Дальше он говорил быстро, как говорят заученное. Половина от миллиона двухсот, ровно шестьсот. Копейки не взял. Налоги, оформление, крыша, которую он чинил в августе, всё это он потянул из своих, и я ещё должна сказать спасибо. Я слушала и разглядывала конверт. Белый, плотный, из банка. Угол надорван, и видны края пятитысячных.
— Половину возьму. Настоящую. Я ж тебе доверенность давала.
Лицо у Сергея пошло красными пятнами, от шеи вверх.
— Ты что, мне не веришь? Родному брату? Я на этот дом месяц положил!
— Договор покажи.
— Договор у покупателей. Не начинай, Лен. Ты после операции, тебе нельзя.
Я не успела ответить. В комнате что-то лязгнуло. Артём поставил ящик на пол, тихо, двумя руками, как ставят то, что можно разбить. Выпрямился. Сергей шагнул к нему боком, не опуская руки с конвертом: «Артём, в машину». Артём не двинулся. Он смотрел на край конверта, потом на отца. Губы у него побелели, и я поняла, что парень сейчас скажет то, на что не решался несколько недель.
— Два восемьсот, пап. Мы ж их вдвоём пересчитывали.
Он сказал это тихо, глядя в пол, как отвечают у доски, когда знают, что за честный ответ получат двойку. Голос сорвался на «пересчитывали» и стал почти мальчишеским.
Сергей не повернулся. Рука с конвертом осталась протянутой на уровне моей груди, и я заметила, что она дрожит. Конверт качался, как стрелка на приборе.
— Что ты несёшь? — сказал он. — Иди в машину.
— В банке, в ячейке, — сказал Артём. Он говорил всё быстрее, как будто боялся передумать. — Двадцать восемь пачек по сто тысяч. Пятитысячными. Ты сказал: давай ещё раз, чтоб потом никто не вякал. И мы второй раз пересчитали. Я пачки в сумку складывал.
— Это было не про дом.
— Про дом, пап. Покупатели из Челнов, мужик в чёрной куртке и жена. Они сразу согласились. Даже не торговались, только просили шторы оставить.
Я стояла и слушала, как цифры падают в тишину, по одной. Моя половина — миллион четыреста. Мне протягивали шестьсот. Я не считала вслух. Бухгалтеры умеют складывать молча, я это делала всю жизнь.
— Восемьсот тысяч, — сказала я. — Ты хотел оставить себе восемьсот тысяч из моей доли.
— Лен, ты не так поняла. — Сергей наконец повернулся ко мне, и лицо стало обиженным и злым сразу, как бывает, когда в очереди наступили на ногу. — Мне надо было закрыть вопрос с мойкой. Там место горело, знакомый сказал: до января или никак. Я бы тебе вернул. С первой выручки.
— С какой выручки?
— С мойки. Автомойка на Ново-Савиновском, я долю брал. Аванс уже внёс, двести.
— Ты внёс аванс моими деньгами, — сказала я. — Пока я лежала с железом в спине.
— Я твой брат!
— Брат положил бы в конверт всё.
Он открыл рот, закрыл. Это было похоже на то, как закрывается дверца шкафа, которая не держится на петлях.
Коробку я опустила на скатанный ковёр. Руки затекли, пальцы онемели от картона. Я сказала:
— Договор. Настоящий. Не «у покупателей».
— Я же сказал…
— Копию я возьму сама, в МФЦ. Я сторона сделки, мне выдадут по паспорту. Во вторник.
— Не надо МФЦ, — быстро сказал Сергей, и вот это быстро было хуже любого признания. Он испугался не меня, не сына и не цифры. Он испугался очереди за бумагой.
Артём подошёл и без слова взял у меня из-под руки пустую коробку. Понёс к выходу, не оглядываясь. На крыльце остановился и посмотрел на столб с термометром.
— Бабушка его каждое утро проверяла, — сказал он. — Говорила, по нему можно понять, какой будет день.
Я сняла термометр с гвоздя. Он был ледяной и неожиданно тяжёлый. Положила в коробку поверх скатерти. Минус одиннадцать. Артём кивнул, словно мы закончили какое-то дело.
Когда я оглянулась на дом, Сергей всё ещё стоял в гостиной у окна. Рука с конвертом осталась поднятой, он про неё забыл. Так стоит человек, который остановил такси, а машина проехала мимо.
Во вторник я отстояла очередь в МФЦ в корсете, потому что сидеть можно было только сорок минут. Заявление, паспорт, талон. Женщина за стеклом сказала, что копию пришлют через пять дней. Пришлёт она её на госуслуги. Я ждала, как ждут результатов анализов.
В пятницу пришёл файл. Цену в договоре я нашла сразу, она была выведена жирным и словами в скобках. Два миллиона восемьсот тысяч рублей. Я сидела на кухне, смотрела в экран и ничего не чувствовала. Это потом я часа два молча мыла одну и ту же кружку.
Сергею я написала в тот же вечер, коротко: «Восемьсот тысяч. До первого февраля. Иначе иду с договором и доверенностью в полицию». Он ответил через два часа. Одним словом: «Хорошо».
Артём приехал ко мне в Казань в ту же субботу, с пакетом пельменей и рюкзаком. Отец с ним неделю не разговаривал. Артём ночевал у друга в общаге, потом признался, что ему там неловко. Я постелила ему на диване. Он спал двенадцать часов.
— Ты на меня не злишься? — спросил он утром, пока я варила кофе.
— За что?
— Ну… что я при нём.
— Ты сказал цифру. Больше ничего.
Он помолчал. Потом сказал, что давно хотел, но каждый раз отец при нём говорил про меня: «Лена болеет, ей нельзя нервничать», и Артём думал, что и правда нельзя. Что выдержать надо, пока я не встану на ноги. А в Дубровке увидел, как отец суёт мне конверт, и вдруг стало всё равно, на что я встану.
Тот самый железный ящик он оставил у меня. Сказал: дедов, в общагу тащить тяжело, пусть стоит у тёти. Стоит у меня в прихожей под вешалкой. В нём лежит рубанок и молоток с деревянной ручкой, до сих пор пахнущей табаком.
Четырнадцатого января пришло пятьсот тысяч. Тридцатого пришло ещё триста. К переводам Сергей не написал ни слова. Я тоже не стала. На его день рождения в марте я не поехала и не поеду. Артём передаёт мне приветы с чужих слов, как будто мы с ним в разных странах.
Конверт с шестьюстами тысячами Сергей забрал с собой. Артём потом сказал, что отец его выбросил. Я думаю, он лежит в ящике стола, рядом с чем-нибудь ещё, чего никто не должен видеть.
Термометр я повесила на балконе, на гвоздь, который вбила сама. Он показывает минус девять. Артём заходит по воскресеньям и первым делом смотрит на него. Говорит: «Ну что, какой будет день?»

