Отцовский ларёк — пополам! Шестьсот тысяч, триста мои!
Олег крикнул это над тазом с оливье и ткнул в мою сторону тонкой пластиковой папкой, как тычут указкой в двоечника. Я стояла в дверях комнаты с охапкой лапника, завёрнутого в бурую бумагу, и с мороза у меня ещё горели щёки. Пахло хвоей и варёной свёклой.
Тридцать первое декабря, три часа дня. У мамы в двушке в Борисоглебске в этот день собираются все наши, резать салаты. Так повелось с моего детства: мама стелет клеёнку в клетку, достаёт эмалированный таз, и к девяти вечера стол готов.
Оливье сегодня мешала Марина, жена Олега. Цветастый фартук поверх кремовой блузки, в руке деревянная ложка размером с весло. Селёдка под шубой стояла до половины собранная, на доске лежали свёкла и морковь, под льняным полотенцем отдыхал мамин наполеон. В углу стояла маленькая ёлка с ватным снегом на ветках, у стола ведро со свежим лапником. Я пришла прямо с рынка: ларёк сегодня работал до часу. На тридцать первое цветы разбирают как хлеб, а ветки остаются.
Меня зовут Ирина, мне тридцать восемь. Я продаю цветы на центральном рынке, в ларьке, который папа держал с девяносто восьмого года. Папа, Николай, умер в марте. Ему было семьдесят. Мама, Валентина Николаевна, в эту минуту возилась на кухне за стеной, и я услышала, как звякнула крышка кастрюли. Выходить она не стала.
В апреле двадцать первого года папа сидел у себя на кухне с красными глазами. Ларёк третий год приносил одни убытки. Рынку он задолжал за аренду сто сорок тысяч, администрация дала срок до конца мая и пообещала снять будку и вывезти. Папа сказал: сдам на металлолом и успокоюсь. Он не шутил.
Я тогда одиннадцатый год работала воспитателем в детском саду. Откладывала с каждой зарплаты по две-три тысячи, девять лет подряд, сама не зная зачем. Оказалось, что на это. Я сняла всё, что накопила, и отнесла в администрацию, и положила на стол сто сорок тысяч, до рубля. Папа переоформил место аренды на меня, мы подписали договор купли-продажи, и я уволилась из садика, потому что ларёк — это с шести утра и до темноты.
Пять лет я его поднимала. Купила витрину-холодильник в рассрочку. Научилась резать розы под углом так, чтобы они стояли две недели, и вязать букеты. В хороший месяц, перед восьмым марта или первого сентября, ларёк приносит до семидесяти тысяч.
Олег старше меня на четыре года. Восемнадцать лет он проработал на сахарном заводе, пока в октябре не сократили. Вот тогда он и начал приходить на рынок. Женщина из администрации сказала мне через прилавок: «К вам брат заходил, спрашивал, на кого оформлено место». Я не удивилась. Мама на прошлой неделе обронила: «Олег всё про ларёк, много ли ты с него получаешь». Я сказала: «Пусть у меня спросит».
Он спросил. Над оливье, при жене и при маме за стеной. С пластиковой папкой, в которой, как я позже увидела, лежали распечатка объявления о продаже чужого ларька за шестьсот тысяч и ксерокс папиного договора аренды девяносто восьмого года.
В тот апрельский обед, когда папа сказал про металлолом, Олег сидел за мамин столом тоже. И Марина рядом. Я помню каждое слово, которое он тогда сказал отцу. Не уверена, что он сам помнит.
Я положила лапник на клеёнку рядом с мандаринами. Пальцы в вязаных перчатках ещё не отошли с мороза.
— Не отцовский. Я его с долгами забрала, в двадцать первом.
— Какие долги? — Олег пошёл вдоль стола, обходя ведро. — Папа бы мне сказал!
— Папа сказал. Ты рядом сидел.
— Я такого не помню!
— Верю.
— Сезон у тебя семьдесят в месяц! — Он тряхнул папкой, и из неё выскользнул лист с фотографией какой-то будки. — Пять лет на отцовском горбу, а теперь «моё»? Он двадцать три года эту точку держал, пока ты в садике песенки пела! Тебе триста, мне триста, и мы квиты, я даже не прошу накинуть!
— Хочешь половину ларька, вноси половину того, что я заплатила в двадцать первом, — сказала я. — Семьдесят тысяч. И половину работы, с шести утра, каждый день, в минус двадцать.
— Откуда у меня семьдесят?
Он сказал это почти по-детски, и на секунду мне стало его жалко. А потом я вспомнила, что лежит в той папке и сколько раз за последний месяц он обходил рынок с рулеткой.
Олег набрал воздуха для нового крика. И в этот момент в тазу перестала стучать ложка. Я услышала это раньше, чем подняла глаза: Марина, которая всё время не поднимала головы от салата, остановила ложку посреди оливье и стояла не двигаясь. На мужа она не смотрела. Она смотрела на горошек.
Потом она заговорила.
— Олег, ты ж сам кричал: закрывай эту будку позорную.
Марина сказала это в таз, не поднимая глаз. Ложка так и стояла в оливье торчком, как флагшток в сугробе. Ни один из нас не шевельнулся.
— Что? — сказал Олег.
— Апрель двадцать первого. Мы сидели здесь, у Валентины Николаевны, я ела пирог с капустой. Николай сказал, что сдаст ларёк на металлолом, а ты ответил: «Закрывай эту будку позорную, я в неё ни рубля не вложу». И пошёл курить на лестницу. Я потом полчаса не могла посмотреть твоему отцу в глаза.
Она наконец подняла голову. Лицо у неё было белое, а голос оставался таким же ровным, каким она называет в аптеке цены.
— Я пять лет ждала, что ты сам вспомнишь. Что тебе станет стыдно. А ты пришёл с папкой.
— Я тогда в сердцах, — сказал Олег. Папка у него в руке опустилась вниз, как у школьника, который не выучил. — Ты же знаешь, какой я, когда меня заводят. Мало ли что скажешь.
— Знаю. Пятнадцать лет знаю. — Марина положила ложку на край таза. — Только отец тебя не заводил. Он сидел и молчал. Это ты на него орал.
— Тогда была будка, — пробормотал Олег. — А теперь бизнес.
Я не успела ответить. Дверь кухни открылась, и мама вышла, вытирая руки полотенцем. Не знаю, сколько она стояла за стеной и слушала. По её лицу я поняла: давно.
— Коля тогда три ночи не спал, — сказала мама. Говорила она негромко, глядя не на сына, а на ёлку в углу. — Сидел на кухне и рисовал карандашом, как эту будку разобрать на части, чтобы вывезти. Ты спал, Олег. Я у тебя денег тогда не просила. У Иры тоже не просила. Она сама пришла и сама отнесла.
— Мам, ты на чьей стороне?
— Я на стороне оливье, — сказала мама. — Оно сейчас заветрится.
Это было так по-мамски, что я чуть не засмеялась, и пришлось быстро отвернуться к ведру с лапником.
Олег стоял посреди комнаты с папкой. Вид у него был человека, который пришёл на экзамен по билету, которого в билетах нет. Он посмотрел на Марину. Она встретила его взгляд спокойно и ничего не добавила. Потом он посмотрел на меня.
— Значит, ничего не будет?
— Предложение есть, — сказала я. — Семьдесят тысяч и работа. Принесёшь, приходи в понедельник к шести.
— Да вы все тут…
Он не договорил. Сунул папку под мышку и пошёл в прихожую, на ходу застёгивая куртку. Лист с будкой так и остался лежать на клеёнке. Замок щёлкнул дважды: сначала верхний, потом нижний. Тридцать первое декабря, без пяти четыре, а он уходил от маминого стола, не дождавшись даже курантов.
Марина не пошла за ним. Она постояла, глядя на дверь, потом повернулась к маме.
— Валентина Николаевна, можно я тут побуду?
— Побудь. Лук надо порезать.
Когда мама снова ушла на кухню, я тихо спросила Марину, почему она заговорила сейчас, а не месяц назад, когда он только начал ходить по рынку.
— Месяц назад я сказала ему, что это не наше дело. Он ответил, что я в этом ничего не понимаю. — Она пожала плечами и взялась за нож. — Сегодня я решила, что понимаю.
Оливье мы дорезали втроём. Мама собирала селёдку под шубой, слой за слоем, по-своему, с натёртой на мелкой тёркой свёклой сверху. Марина резала колбасу кубиками одинакового размера, как резала всё остальное. Я расставляла лапник по углам комнаты, и пахло так, будто мы живём в лесу. Про Олега никто не говорил. Один раз мама сказала: «Ему бы тоже поесть». Я промолчала.
В одиннадцать вечера мама получила от него сообщение. Одно слово: «С наступающим». Мне он не написал. Я ему тоже ничего не перевела, и ни в январе, ни в феврале он про триста тысяч не заговаривал.
В середине февраля, за два дня до четырнадцатого, в окошко ларька постучали. Стояла Марина в рабочих перчатках, с термосом.
— Тебе руки на выходные нужны? Я в аптеке в будни, а в субботу и воскресенье свободна.
— С шести утра, — сказала я.
— Я встаю в пять.
Я взяла её. Показала, как срезать розы под углом, как не уколоться о шипы, как заворачивать букет так, чтобы человек нёс его домой и не стеснялся. К восьмому марта Марина вязала букеты быстрее, чем я, и ни разу не перепутала сдачу. Олегу она сказала сама, в тот же вечер. Что он ответил, я не знаю. Но в субботу Марина пришла к ларьку в пять утра, как и обещала.
Сам он на рынок с тех пор не заходит. Говорят, обходит его с другой стороны, по Советской, хотя ему так до автовокзала вдвое дальше. Работу он нашёл только в апреле, грузчиком в строительный магазин.
Табличку над окошком, папину, с облупившимся «Ц» в слове «Цветы», я так и не перекрасила. Покупатели, особенно пожилые, говорят: пусть висит. Они помнят, что здесь всегда стоял Николай.

