Ты выигрыш себе забрала! Билет был общий!
Петя стоял посреди маминой гостиной в своём синем свитере и показывал на меня пальцем. Свитер был новый, с биркой на рукаве, которую он забыл оторвать. Он приехал из Москвы утренней электричкой, без звонка, и с порога, не разувшись, прошёл в комнату.
Я сидела у стола в мамином вязаном кардигане — у неё в квартире всегда прохладно, и я его надеваю, когда прихожу. В руках у меня был билет. Тот самый. Немного мятый, разглаженный утюгом через газету, с выцветшими цифрами. Я принесла его показать маме, потому что вчера наконец получила деньги, и хотела, чтобы она увидела — всё по-настоящему.
Мама сидела в своём кресле у окна, в пуховой шали, с очками на цепочке. Ей семьдесят. Она смотрела на Петю, как смотрела на нас в детстве, когда мы дрались из-за велосипеда: без страха, но очень устало.
Миллион двести сорок тысяч. Столько выпало на этот билет в розыгрыше, который был три недели назад. Я узнала случайно: мама попросила проверить старые билеты, которые копились у неё в серванте с нескольких праздников. Я проверила все десять по таблице на телефоне. Девять — ничего. Десятый — я трижды перепроверила, потом поехала в отделение лотереи, и там девушка-кассир сказала, что такой суммы на их точке не было лет пять.
Деньги я получала долго — паспорт, налог, справки. Вчера они пришли на счёт. Я сразу позвонила маме. Потом Пете. Сказала: «Петь, нам выпал выигрыш. По билету из маминого серванта». Он спросил только: «Сколько?» Я сказала. Он помолчал и положил трубку. А сегодня утром стоял на пороге.
— Мама каждый Новый год покупала билет на всех! — говорил он. — На всю семью! Это традиция! Я тоже в этой семье, если ты забыла! А ты, значит, втихаря получила и решила, что всё твоё?
Я ничего не решила. Я с вечера сидела с тетрадкой и считала: маме — на зубы, ей давно нужно ставить мост, а она всё «потом, потом». На ремонт её ванной, где отваливается плитка. Мне — закрыть кредит за машину, которую я брала, чтобы возить маму в поликлинику. И Пете — треть. Я написала в тетрадке: «Пете — 400». Подчеркнула два раза.
Но Петя не спрашивал про тетрадку. Он уже кричал про то, что я «всегда была маминой любимицей», что я «присосалась к квартире», что он «из Москвы не может каждую неделю ездить, но это не значит, что он чужой».
Он не мог ездить пять лет. Ни на мамин юбилей, ни когда она лежала с давлением, ни на Пасху. Присылал на праздники открытки в мессенджере. Один раз перевёл маме пять тысяч на лекарства и потом полгода вспоминал об этом. Когда мама в прошлом феврале упала у подъезда и сломала запястье, я три недели жила у неё, мыла, кормила, водила на перевязки. Петя звонил раз в неделю и спрашивал, «не нужно ли чего». Я говорила, что не нужно.
А тот новогодний вечер, когда мама в последний раз собрала нас всех вместе, я помню хорошо. Позапрошлый Новый год. Петя приехал на один вечер, с женой, которая теперь уже бывшая. Мама, как всегда, положила под ёлку лотерейный билет и сказала: «Ну, кто сегодня вытянет удачу?» Петя тогда выпил, засмеялся и сказал, что это «пенсионерская чушь», что выиграть невозможно, что лучше бы она эти двести рублей положила на телефон.
Что было дальше с билетом, я не помнила. Я весь вечер мыла посуду, убирала со стола, собирала обёртки. Помню только, что утром нашла под диваном мандариновые корки, пробку от шампанского и какие-то бумажки. Всё, что было похоже на важное, я сложила маме в сервант.
— Олька, ты меня слышишь? Я требую свою долю! Половину! Это мамин билет, значит, наш общий! Или я в суд пойду, я узнавал!
Мама в кресле пошевелилась. Сняла очки, и они повисли на цепочке. Я посмотрела на неё, на её сухие руки на подлокотниках, на шаль, которую она вязала ещё при папе.
— Общий, — сказала я спокойно. Положила билет на стол, между нами. — Его мама покупала.
Петя торжествующе развёл руками: вот, мол, сама признала. Он даже улыбнулся.
А мама медленно выпрямилась в кресле. Посмотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом — я такой видела у неё только один раз, когда Петя в десятом классе украл у отца деньги из пиджака. Потом перевела взгляд на меня и чуть покачала головой.
— Не я, Петя. Ты его выбросил, а она подняла.
Петя перестал улыбаться.
— В смысле — я? — спросил он. — Мам, ты путаешь.
— Не путаю, — сказала мама. — Тот Новый год, позапрошлый. Билет купил ты. Сам. В киоске на вокзале, когда ехал к нам. Ещё хвастался: «Мам, вот тебе удача, из Москвы». А за столом, когда я над ним пошутила, ты его скомкал и бросил под ёлку. Сказал: «Выиграть невозможно, это для дураков». А Оля его утром подняла с пола вместе с мусором. Разгладила и положила мне в сервант. Сама не знала, что это. Я видела.
Я сидела и не могла вздохнуть. Я действительно не помнила. Для меня это была просто ещё одна бумажка из-под дивана.
Петя открыл рот и закрыл. Посмотрел на билет на столе так, будто тот укусил его.
— Так значит, он мой, — сказал он неуверенно. — Если я купил…
— Ты его выбросил, — повторила мама. — Ты от него отказался. При всех. А удачу, Петенька, не выбрасывают. Её поднимают.
Петя сел на диван. Долго молчал. Потом спросил тихо, совсем другим голосом:
— Оль… а ты правда собиралась мне что-то дать?
Я открыла сумку, достала тетрадку и положила перед ним. «Пете — 400». Подчёркнуто два раза.
Он смотрел на эту строчку и молчал. Потом закрыл лицо руками. Мама отвернулась к окну, чтобы не смотреть.
Деньги я разделила так, как и считала в тетрадке. Маме поставили мост, мы сделали ей ванную. Я закрыла кредит. Петя получил свои четыреста тысяч. Первые недели он не звонил — стыдно было, я понимаю. Потом позвонил и спросил, не нужно ли чего маме.
А весной он приехал сам. Без звонка, как в тот раз, но с двумя сумками продуктов и инструментами. Две недели жил у мамы, перекладывал балкон, который она просила починить пять лет. По вечерам они сидели вдвоём на кухне и пили чай.
На этот Новый год он приехал снова. Привёз из Москвы лотерейный билет, положил под ёлку и сказал серьёзно, без смеха: «Мам, на всех. Кто вытянет, тот и делится».
Билет ничего не выиграл. Но мама положила его в сервант, рядом с тем, разглаженным. Сказала, что это её самые счастливые бумажки. Оба.

