Триста тысяч чужому деду перевела?! А отцу на крышу нет?!
Дима тряс над столом рамкой с сотами, и тягучая медовая нитка тянулась с планки на доски и на мой рукав. Рамка тяжёлая, килограмма три, и в его руках ходила, как руль на гололёде. Очки съехали на макушку, белая поло потемнела между лопатками. Шёл четвёртый час, пчёлы еле ползали по стенкам ульев.
Я стояла по другую сторону дощатого стола и затягивала крышку на трёхлитровой банке. Туго, до скрипа. Когда на меня кричат, мне надо что-то делать руками.
Папа стоял между ульями с дымарём. Сетка на шляпе откинута, клетчатая рубашка выцвела до серой, из носика дымаря тянулась тонкая струйка к яблоням. Ни на крик, ни на звон рамки он не пошевелился. Когда пчёлы злятся, папа замирает и ждёт, решат они жалить или нет.
Меня зовут Светлана, мне сорок один, Дима старше на четыре года. Папе семьдесят, и сорок из них он держит эту пасеку за домом под Курганом: двадцать два улья, которые каждую весну красит сам, в синий и жёлтый. Мама когда-то сказала, что так пчёлам веселее. Её нет девять лет, цвета папа не меняет.
Я бухгалтер на автобазе, Дима мастер смены на заводе. До папы сорок минут. Мёд он продаёт по объявлениям, и телефон в них мой: пока он среди ульев, до трубки не добежать.
В начале марта мне позвонила Нина Васильевна, жена дяди Серёжи с соседней улицы. Они с папой всю жизнь проработали на одном заводе, и каждый август он берёт у нас три банки мёда. Пытается заплатить вдвое, папа пихает деньги ему обратно в карман, и оба смотрят в разные стороны.
Нина Васильевна говорила тихо, будто муж лежал в соседней комнате. В сентябре ей предстояла платная операция на тазобедренном суставе: по квоте ждать два года, а ходить она почти не могла. Они с мужем разложили на кровати всё, что нашлось, и пересчитали три раза. Не хватало ровно трёхсот тысяч.
— Я не прошу, Светочка, — сказала она. — Серёжа велел забыть. Но я стала искать по ящикам и нашла бумагу. С папиной подписью. Подумала: ты должна знать.
Бумагу она не читала. Сказала только: июнь десятого года, сумма. Я положила трубку и до обеда не видела в ведомости ни одной цифры.
Папе я не сказала. Он гордый до глупости: когда я предложила оплатить ему зубы, он неделю не брал трубку. А Дима позвонил бы папе в тот же вечер, и папа три дня не ел бы.
Пятого марта я перевела дяде Серёже пятьдесят тысяч. Потом пятого апреля, пятого мая, пятого июня, пятого июля. Шестой перевод ушёл пятого августа. Шесть раз по пятьдесят. Из отпускных, из премий, со счёта «на чёрный день». Я решила, что он наступил.
Дядя Серёжа позвонил после первого перевода. Сказал: «Светлана, не надо. Нина просила, я бы не просил». Я ответила: «Знаю».
В июне позвонил Дима. Шифер на папином доме ещё дедов, бурый от мха. После майских ливней в Диминой бывшей комнате на подоконнике стояли два таза. Бригада назвала сто пятьдесят тысяч. Дима сказал: давай пополам, по семьдесят пять. Я ответила: сейчас нет. Он подождал, что я добавлю хоть слово. Я не добавила. «Ясно», — сказал он, и до августа мы не разговаривали.
Деньги у меня были. Только каждое пятое число они уходили, а свободных не было.
Сегодня в десять утра во двор въехала синяя «Нива». Папа ушёл к дальним ульям за яблонями, и дядя Серёжа прошёл вдоль забора так, чтобы его оттуда не видели. В чистой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, он подошёл ко мне и сказал, не здороваясь:
— Спасибо, Светлана. Все триста дошли, последние пятого. Нина десятого ложится. Спасибо тебе, дочка.
И сунул мне в руку белый конверт. Я спрятала его в нагрудный карман. Дима в трёх шагах разбирал у ящика рамки. Не обернулся, только руки остановились.
— Это кто был? — спросил он потом. Я сказала: папин друг. Он кивнул и молчал до трёх. Молчать Дима не умеет, я видела, как у него от затылка к вороту набухает жила. Ящик с мёдом он поставил в багажник, достал, поставил снова. И пошёл к столу с рамкой.
— Что молчишь? — Он стукнул рамкой о доски, и на банки брызнул мёд. — Я слышал: «все триста». У меня в старой комнате таз стоит, Света. Таз!
— Дима, тише. Папа в двух шагах.
— Пусть слышит, как дочь раздаёт деньги всяким дедам!
Я поставила банку на стол. Ровно. И повернулась к брату.
— Не чужому. Дяде Серёже. Папин долг, ещё с десятого года.
Рамка в Диминых руках остановилась. Мёд капнул ему на кроссовок.
— Какой долг? — Голос у него сел. — У папы не было долгов. Он всю жизнь… Пап! Скажи ей.
Он развернулся к ульям всем корпусом. Папа так и стоял между ними. Вдруг дым над его дымарём оборвался, будто перестали качать мех. В тишине прошипело последнее облачко.
— Дима, я ж у него на твою свадьбу занимал.
Папа сказал это негромко, на выдохе, не поднимая глаз от дымаря. Так говорят то, что пятнадцать лет носили под языком и успели привыкнуть к вкусу.
— Что?
— Триста тысяч. В июне десятого. Кафе на сто пятьдесят и вам с Катей машина на сто пятьдесят. Зелёный «Логан» с пробегом. Ты ещё цвет ругал, болотный, говорил.
— Ты сказал, накопления, — повторил Дима, как повторяют заученное. — Сказал: с пасеки отложил, не парься.
— Какие с пасеки накопления, Дим. — Папа наконец поднял голову. — Пасека в хороший год даёт сто тысяч. Сорок лет считаю.
Дима поставил рамку на стол. Не бросил, а поставил, как ставят чужую вещь. Медовая нитка потянулась за ней и порвалась. Он сел на ящик у забора. Очки упали с макушки в траву, он их не поднял.
— Зачем? — спросил он. — Пап, зачем ты мне соврал?
— Катина мать за год до вас сестру замуж выдавала. В «Околице», на сорок человек, с оркестром. А у меня что? — Папа махнул дымарём и оставил в воздухе серый росчерк. — Дурак был. Думал, важно, чтобы ей потом не над чем было перешёптываться.
Потом он повернулся ко мне. Первый раз за весь день посмотрел мне в лицо, потом на нагрудный карман, из которого торчал белый угол конверта.
— Ты ему платила? — Голос шёл у него с трудом, как по гравию. — Серёге? Света, ты ему платила?
— Шесть раз по пятьдесят, пап. С марта. Каждое пятое.
— Из чего?
— Из своего. Отпускные, премии. Немного со счёта.
— Он же ни разу, — сказал папа. — Пятнадцать лет. Я каждый август глаза прячу, а он берёт мёд и про пчёл спрашивает. Ни разу про деньги.
Он сел на тот же ящик рядом с Димой. Две широкие спины, одна в клетчатой рубашке, другая в белой поло, вдруг оказались одного размера.
Конверт я достала и отдала папе. Он не открыл. Повертел и протянул Диме, как передают горячее. Дима вынул половинку листа в линейку. Прочёл её три раза, я считала по глазам.
«Я, Павел, взял в долг у Сергея Ивановича триста тысяч рублей. Обязуюсь вернуть. 12 июня 2010». Подпись папина, лёгкая, с завитком на конце. А под ней другой ручкой, другой рукой, наискосок: «Погашено полностью. 5 августа. С. И.».
— Это твой почерк? — спросил Дима.
— Мой.
— А нижний?
— Его. Он сегодня утром написал. Наверное, в машине.
Дима достал телефон и ушёл к яблоням. Я слышала только его половину разговора. «Кать, ты про «Логан» знала?.. Нет, я не про это. Отец тебе что-нибудь говорил?.. Понятно». Он стоял спиной и долго не убирал телефон от уха, хотя там уже молчали.
Потом вернулся, нагнулся и поднял из травы очки. Дужка погнулась. Он повертел их и сунул в карман, не разгибая.
— Мы на этой машине семь лет ездили, — сказал он тихо, ни к кому. — Я каждую зиму её во дворе прогревал. Думал, подарок.
— Это и был подарок, Дим, — сказал папа.
— Это был долг.
Ящик с мёдом он вытащил из багажника и оставил на скамейке у калитки. Сел в машину. Попрощался только дверцей. Папа смотрел ему вслед с дымарём в руке, а дымарь давно погас.
Остаток дня мы с папой молчали. Я осталась ночевать. Он сидел во дворе до тех пор, пока над яблонями не пошли комары, и рассказывал мне, глядя в землю.
Дядя Серёжа тогда сам предложил. Сказал: без процентов, отдашь, когда сможешь. Папа три года откладывал по пять тысяч в жестяную коробку из-под чая. Потом заболела мама, и коробка ушла на лекарства. А потом ему стало так стыдно приходить к другу с пустыми руками, что он перестал приходить совсем.
— Пятнадцать лет мы с Серёгой как два соседа, — сказал папа. — Он мёд берёт, я не смотрю. Приезжает в августе, когда я у дальних ульев. Я знаю, что он нарочно. Я тоже нарочно туда ухожу.
Через неделю папа сам пошёл к дяде Серёже. Две улицы пешком, в чистой рубашке, с банкой мёда в авоське. Нина Васильевна рассказала мне потом по телефону: они сели на лавку у калитки и просидели два часа. О деньгах не сказали ни слова. Говорили про яблоки и про то, у кого раньше сошёл снег.
Нину Васильевну прооперировали одиннадцатого сентября. Через три дня она уже стояла у кровати на ходунках и ругала медсестру, что та слишком быстро ходит. Сергей Иванович позвонил мне из больничного коридора и сказал одну фразу: «Светлана, спасибо». Я ответила: «Не за что». Он сказал: «Есть за что».
Дима молчал месяц. Катя звонила мне дважды. Во второй раз сказала: «Он достал из кладовки наш свадебный альбом и два вечера листал. Ничего не говорил. Потом спросил, сколько стоил тот зал. Я не помню, Свет. А он помнит каждую цифру».
Четырнадцатого сентября, в субботу, к папиному дому подъехал грузовик с профнастилом и бригада, та самая, что называла цену в июне. За ними легковая. Дима вышел, надел очки с погнутой дужкой, поздоровался с папой за руку и положил на дощатый стол конверт.
— Сто пятьдесят, — сказал он мне, не здороваясь. — Крыша. Это моя половина. Ты отдала триста.
— Я не просила.
— Знаю. Поэтому.
— Дим, это папин долг. Не твой.
— Свадьба была моя. Значит, и долг мой. Просто я пятнадцать лет не знал. — Он снял очки, потёр переносицу. — Ты в июне могла сказать. Хоть слово.
— Ты бы позвонил папе в тот же вечер.
— Позвонил бы, — согласился Дима. — Орал бы. Ладно. Я такой.
Крышу делали три дня. Бурый шифер ушёл в кузов, на его место легли листы цвета спелой вишни. Таз с подоконника в Диминой бывшей комнате убрали, и две недели там пахло сухим деревом и свежей краской.
В воскресенье вечером Дима вышел во двор, попросил у папы номер дяди Серёжи, и папа продиктовал его не запнувшись, хотя пятнадцать лет не звонил. Я стояла в дверях и слышала только Димин голос.
— Сергей Иванович, это Дима, Павла сын. Как Нина Васильевна?.. Понял. Передавайте ей… Нет, я не про деньги. Я про свадьбу. Вы у двери сидели, а я вам даже рюмку не налил.
Он слушал долго. Потом коротко засмеялся, впервые за этот месяц.
В первую субботу октября папа с дядей Серёжей качали последний мёд. Бак медогонки гудел на низкой табуретке посреди двора. Сергей Иванович крутил ручку, папа срезал ножом крышечки с рамок. Нина Васильевна сидела на лавке на солнце, вытянув вперёд новую ногу, и следила, у кого в рамке соты тяжелее. Дима с Катей привезли им пирог и всю дорогу не знали, куда деть руки.
Расписку дядя Серёжа отдал папе в тот же день. Сказал: «Это твоё, ты и храни». Папа покрутил её в пальцах и убрал в буфет, за стекло. Не в ящик, а за стекло, где стоят сервиз и мамина фотография.
Она стоит там прислонённая к свадебному снимку Димы. Дима в тугом галстуке, Катя с лентой в волосах, а с краю у двери, в пиджаке на два размера больше, с пластмассовым стаканчиком в руке стоит дядя Серёжа. Единственный из всех на снимке он смотрит не в объектив, а на папу.

